Тем вечером Эд услаждал меня показательными историями из своей жизни. Однажды в Новой Зеландии он босиком впрыгнул в окно бара, чтобы обмануть вышибалу. В другой раз посетил без приглашения вечеринку супермоделей. («Тогда это было проще: я перемещался в инвалидном кресле и умело этим пользовался».) Потом он заявился на прием в английское посольство в Париже. («Я видел, как посол шел по моим грязным следам через всю комнату».) И как он мог забыть о тех 12 часах, что он провел, попрошайничая, дабы собрать денег на билет на автобус в пригороде Лос-Анджелеса?
К рассказам нового знакомого, мифологизирующего свою жизнь, я поначалу отнесся с порядочной долей скептицизма, но лишь потому, что в то время я еще недостаточно знал Эда и не понимал, что, рассказывая о своем вызывающем поступке, он может что-то не договаривать. Мы выпили еще по паре напитков, и тут до меня дошло, что, хотя я и провел с Эдом и Лукасом уже порядочно времени, ни один из них не обращался ко мне по имени, которое я им назвал в нашу первую встречу. В присутствии официанток Эд говорил обо мне как о «нашем приятеле-журналисте», а Лукас попросту не обращался ко мне напрямую. Все эти увертки были мне хорошо знакомы.
Но Эд ранее утверждал, что способен запомнить имя и номер каждой девушки, с которой встречался. Я счел это весьма полезным талантом, который мог очень помочь в жизни, Билл Клинтон, говорят, не забывает ни одного имени, и посмотрите, куда это его привело! Но сейчас я заподозрил, что слово «способен» в устах Эда звучит несколько сомнительно и, вероятно, относится к той же серии, что и «он мог досчитать от миллиона до нуля» — то есть «О да, мог бы, если бы очень захотел». Я спросил Эда, помнит ли он мое имя.
— Конечно. Джош.
— А фамилию?
— Черт! А ты мне ее называл?
— Называл. Фоер. Джош Фоер. Все же ничто человеческое тебе не чуждо.
— Да уж…
— Я считал, что у вас должна быть какая-то хитроумная техника, чтобы не забывать имена.
— Теоретически она есть. Но на практике все зависит от того, сколько я выпью.
Эд рассказал, какую тактику применял, чтобы запомнить имя на соревнованиях, где требовалось запомнить имена и фамилии людей, изображенных на 99 портретных фотографиях. Эту технику, пообещал он, я смогу применять, чтобы сохранять в памяти имена людей, которых встречу на собраниях и вечеринках.
«Все на самом деле очень просто, — сказал Эд, — Главное — ассоциировать звучание имени человека с чем-то, что ты легко можешь себе представить. Смысл в том, чтобы создать в уме такой яркий образ, который соединит твою визуальную память о лице человека с визуальным воспоминанием, связанным со звучанием его имени. Если тебе понадобится вспомнить это имя чуть позже, выдуманный тобой образ сам всплывет в памяти… Так, ты сказал, тебя зовут Джош Фоер, да? — Эд выгнул бровь и мелодраматично потер подбородок. — Ага, я представил, как ты подшучиваешь[29] надо мной в нашу первую встречу, а я в ответ разделяюсь на четыре[30] части. Шутка — Джош, четверка — Фоер. Понимаешь? Все сразу становится куда интереснее и запоминается намного лучше». Этот метод, как я понял, был искусственной синестезией.
Чтобы понять, почему этот мнемонический трюк работает, вам стоит ознакомиться с одной странной разновидностью забывчивости, названной психологами «парадоксом Бейкера/пекаря[31]»[32]. Выглядит это так: исследователь показывает один и тот же портрет мужчины двум людям и одному испытуемому говорит, что на снимке пекарь, а другому — человек по фамилии Бейкер. Через несколько дней экспериментатор показывает тем же двум людям ту же фотографию и спрашивает о связанном с ней слове. Тот, кому говорили, что изображен пекарь, вспоминает это намного чаще, чем тот, кому называли фамилию. Почему же так? Одно и то же слово. Но одно забывается, а другое — нет.
Когда вы слышите, что мужчина на портрете — пекарь, этот факт внедряется в существующую у вас в голове целую сеть идей о том, что значит быть пекарем: этот человек печет хлеб, носит большой белый колпак и вкусно пахнет, когда возвращается домой с работы. Фамилия же Бейкер вспоминается лишь потому, что вы помните лицо человека. Эта связь непрочна и быстро разрушится, а имя отправится в мир утерянных воспоминаний. (Когда слово крутится на кончике языка, это, скорее всего, обусловлено тем, что мы имеем доступ не ко всей нейронной сети, «содержащей» идею, а лишь к ее части.) Но когда речь заходит о профессии, множественные нити вытянут это воспоминание, вернув его к жизни. Даже если вы не помните поначалу, что мужчина был пекарем, все равно вокруг него будет виться хлебный дух, или вам покажется, что его лицо как-то связано с белым колпаком, или вы вдруг вспомните о булочной по соседству. Очень многие узлы в этом переплетении ассоциаций могут привести к воспоминанию о профессии мужчины. Секрет успешного выступления на соревнованиях по запоминанию в дисциплине «имена и фамилии» — и запоминания имен и фамилий в реальной жизни — обращать Бейкеров в пекарей или Фоеров в четверки. Или Рейганов в лучевые пистолеты[33]. Просто, но эффективно.
Я попытался воспользоваться этой техникой, чтобы запомнить имя оператора, следовавшего с камерой за Эдом и Лукасом всю эту неделю. Он представился Джонни Лаундесом.
— Мы зовем его Паундс[34]-Лаундес, — встрял Эд. — В школе он был верзилой.
В детстве у моего старшего брата было прозвище Джонни, поэтому я закрыл глаза и представил их вместе, рука к руке, пожирающими фунтовый кекс[35].
— Знаешь, мы тебя можем и другим приемам научить, — сказал Эд и, полный воодушевления, посмотрел на Лукаса. — Я вот тут думаю, сможем ли мы добиться того, чтобы он победил на чемпионате Америки?
— Сдается мне, что вы невысоко цените американцев, — сказал я.
— Как раз наоборот. Просто у них не было правильного тренера, — ответил Эд, снова оборачиваясь ко мне. — Полагаю, ты сможешь выиграть чемпионат следующего года, если будешь тренироваться по часу в день. — Он взглянул на Лукаса. — Так?
Лукас кивнул.
— И Тони Бьюзен так думает, — сообщил я.
— О да, многоуважаемый Тони Бьюзен, — фыркнул Эд, — Он и тебе пытался впарить идею, что мозг — это мышца?
— М-м… да.
— Любой, кому известны свойства мозга и мышц, знает, что это сравнение попросту смехотворно, — эта фраза стала первым намеком на сложные и запутанные взаимоотношения Эда и Бьюзена. — На самом деле тебе очень нужен я в роли тренера, наставника, менеджера… и духовного проводника.
— А ты что с этого получишь? — спросил я.
— Удовольствие, — с улыбкой ответил Эд. — А еще, раз уж ты журналист, я бы не отказался, чтобы, когда ты будешь описывать свой опыт изучения мнемотехник, умудрился дать понять, что я тот самый человек, которому любой может доверить тренировать свою дочь в Хэмптонсе[36], скажем, за целую кучу денег в час.
Я рассмеялся и пообещал подумать. Честно говоря, меня не увлекала идея тратить по часу в сутки, разглядывая игральные карты, запоминая страницы случайных чисел или делая всю ту умственную гимнастику, которая требовалась для превращения в «интеллектуального спортсмена». Я никогда не отрицал, что являюсь ботаном — я был капитаном школьной команды, участвовавшей в викторинах, и долгое время носил часы-калькулятор, — но такие тренировки — это чересчур даже для меня.
Но все же мне было любопытно узнать о возможностях собственной памяти, да и Эд меня заинтриговал, так что я рассмотрел его предложение.
Все интеллектуальные спортсмены, которых я встречал, утверждали, что любой способен улучшить свою память — что способности Ш. есть в каждом из нас. Я решил проверить, так ли это. Той ночью, вернувшись домой, я обнаружил в почте короткое письмо от Эда: «Так что, я буду твоим тренером?»
Глава 3
Эксперт по экспертам
Хотя родиться курицей — и так весьма сомнительное удовольствие, еще хуже родиться петухом. С точки зрения птичника, петухи бесполезны. У них жилистое мясо, они не могут откладывать яйца и агрессивны по отношению к курам, на которых ложится весь тяжкий труд по обеспечению нас пищей[37]. Профессиональные птичники относятся к петухам как к обрезкам ткани или металлолому, бесполезному, но обязательно присутствующему при любом производстве, побочному продукту. Поскольку зачастую петухи могут объесть всех других обитателей птичника, важно избавиться от них как можно быстрее. Но здесь возникала проблема, которая была сопряжена с большими затратами и которая в течение многих столетий мучила птицеводов: невозможно определить пол цыпленка до тех пор, пока ему не исполнится от четырех до шести недель, когда у цыплят начинают появляться характерные перья и такие вторичные половые признаки, как гребешок. С виду они все одинаковы — комочки пуха, которые нужно кормить и обихаживать, что недешево.
