Читаем без скачивания Бич Божий: Партизанские рассказы - Герман Садулаев

— Доброго утра, Пепе! — приветствовал он своего командира, не вставая.

Хосе передернуло. Он обиженно поджал губы, выпрямился и уже был готов устроить подчиненному разнос за фамильярность в обращении к офицеру. Но взглянул в теплые глаза старика и мгновенно обмяк. Это было совершенно не похоже на «Пепе» его бывших коллег офицеров; скорее напоминало «Пепе» из уст матери Хосе.

— Доброго утра, сеньор Пако! — ответил лейтенант и усмехнулся.

Солдата звали Франциско. Пако — так, наверное, в детстве его звала мать.

Старик широко улыбнулся, показав белые зубы, чередующиеся с черными провалами там, где зубов не осталось — выдернул ли местечковый зубодер, выбили ли в драке на улице, когда Пако был помоложе, а может, сами выпали, от времени.

— Можешь называть меня Лагарто, лейтенант. Меня все так зовут.

«Лагарто» значит «ящерица». Хосе пригляделся к старику. В нем действительно было что-то от ящерицы — холоднокровного и мудрого существа, сливающегося с камнем, когда греется на солнышке, и готового юркнуть в расселину раньше, чем ты успеешь сморгнуть.

— Хорошо, Лагарто. Собери мне всех командиров батарей и расчетов на командно-наблюдательном пункте, мы начнем сегодняшние занятия.

Франциско-Пако Лагарто был лучшим помощником лейтенанта в командовании батареями. Старик был испанец, родом с побережья, в прошлом то ли рыбак, то ли матрос торгового судна. Никакого звания он не имел, прибился к батарее уже в городке: его часть понесла большие потери и была расформирована. Он, казалось, знал и жизнь, и смерть, а к войне относился как к самому обычному делу. Его почему-то слушались все новобранцы, даже хмурые баски, не признающие авторитетов.

Командно-наблюдательный пункт своих батарей Хосе устроил на окраине города, где небольшой холм венчала церковь Сан Хуана — святого мученика. Никакой религиозной подоплеки в этом не было, лейтенант не искал покровительства святого. Просто с холма хорошо просматривались окрестности, а батареи были окопаны неподалеку. Но его подопечные все равно шутили, собираясь к холму:

— Пойдемте скорее, наш святой Хосе уже бродит около церкви как призрак.

Прошло еще не менее часа, пока все подтянулись на командно-наблюдательный пункт: восемь командиров расчетов, два командира батарей, сам Хосе и его правая рука, Лагарто.

— Ну вот, двенадцать апостолов в сборе, — провозгласил Лагарто с ехидцей.

По кучке воинов прошел добрый смешок.

— Труднее всего было со святым Мануэлем. Непросто было вытащить его из постели достопочтенной сеньоры Фелисидад, тоже, надо полагать, святой. Он многажды поминал дьявола и все время путался в ризах.

Бойцы хохотали, а молодой брюнет Мануэль, командир первого расчета второй батареи, победно глядел поверх голов.

— Вы мне просто завидуете.

— Альто! — громко сказал Хосе и поднял правую руку.

Смешки и разговоры смолкли. Лейтенант оглядел своих «апостолов». У многих были опухшие глаза, выдававшие, что вечер и ночь прошли за распитием деревенского вина из кладовых местных жителей. Лейтенант покачал головой.

— Доставайте тетради, пишите.

Командиры примостились кто на земле, кто на брошенных бочках и ящиках, открыли тетради и изготовили карандаши. Записывать не собирался только Лагарто. Он по умолчанию выполнял в подразделении и на импровизированных курсах функции заведующего хозяйственной и административной частью.

— Итак, вчера мы разобрали, как установить три координаты самолета. Таким образом, мы можем зафиксировать, где находится самолет в момент наблюдения. Но этого мало: нам нужно знать, где он будет находиться в момент, когда его зоны достигнет снаряд. Для этого нам нужно знать скорость самолета.

Хосе с удовлетворением отметил, как все его гуляки превратились в серьезных студентов и царапают тетради, чуть не высунув языки от усердия. Ему подумалось, что у него есть педагогические способности. Если бы не эта война, сеньор Баррос рано или поздно преподавал бы в артиллерийской академии…

— По высоте и угловым координатам на планшет наносим точку — проекцию самолета на горизонт. Через несколько секунд снова измеряем координаты самолета. Заносим на планшет вторую точку. Теперь измеряем расстояние на планшете между двумя точками и делим его на число секунд, которое прошло между двумя измерениями. Это и будет скорость движения самолета. Мы знаем скорость самолета и работное время, то есть время, необходимое для выполнения всей подготовительной к выстрелу работы. Это десять секунд. А задачу встречи самолета и снаряда считаем с помощью таблиц стрельбы…

— Постойте, лейтенант, — Мануэль даже поднялся со своего бочонка, — а если заряжающий, мой Бето, этот баскский медвежонок, промедлит? Если он не уложится в десять секунд?

Неожиданно Лагарто ответил вместо Хосе:

— Лучше бы он укладывался, Маноло! Лучше бы он укладывался в десять секунд, твой сонный медведь. Иначе мы расстреляем все снаряды по ангелам небесным. А у нас не так много снарядов. Если ты не знал, у нас всего по сорок снарядов на орудие.

Студенты уставились на лейтенанта, выжидая реакции их ревнивого преподавателя на вмешательство старика Лагарто в педагогический процесс.

Но лейтенант Баррос, против ожидания своих слушателей, не разозлился и не накричал на Лагарто; напротив, он напустил на себя серьезный вид, даже поднял зачем-то указательный палец и, кивая головой, произнес, поддерживая теологические измышления Лагарто:

— Если мы будем палить в небо, а не по самолетам, пара снарядов может залететь в райские кущи или даже к престолу Самого Господа Бога! Господу Богу может не понравиться, что мы выбиваем перья из Его ангелов и разносим в щепки рай, вместо того чтобы валить на землю немецких чертей. Ради чего Я даровал вам по сорок снарядов на орудие? — спросит Он, — знаю, это не много, но при нашей бедности даже на фронте не всегда артиллерия имеет такой боезапас. А знали бы вы, чего эти снаряды стоили вашему лейтенанту, сколько он молился и клал поклоны по штабам! Если вы ночами кутите, а днем засыпаете со снарядом в руках, не можете правильно выставить прицел и вовремя подготовить орудие к выстрелу, — пожалуй, стоит поджарить ваши задницы на сковороде без масла!

— Вот святой Хосе и произнес свою нагорную проповедь!

— Баста, баста! — лейтенант замахал руками.

Бойцы угомонились, и занятие продолжилось.

— Итак, командиры расчетов держат в руках таблицы стрельбы. Командир батареи отдает команду: высота 32, скорость 50! Командиры расчетов находят нужные страницы по клапанам с надписями 32 и 50. В соответствующих строках и столбцах напечатаны вычисленные заранее установки орудия. Артиллеристы принимают установки и наводят орудия. В ту секунду, когда стрелка секундомера пробегает назначенное работное время, командир батареи командует: «Фуэго!» Орудия стреляют, но не туда, где находится самолет сейчас, а в упрежденную точку, где по расчетам должны встретиться снаряд и летящий самолет. Запомните, стрелять надо не в ту точку, где находится самолет в момент определения его координат или в момент выстрела, а в упрежденную точку на пути самолета. Мы стреляем из настоящего в будущее, вот как я вам скажу!

…А когда он был совсем маленьким, зима была чудом. На южной окраине огромной страны только далекие горы были всегда одеты снегом и льдом. Холода спускались в долину совсем ненадолго: два коротких месяца с неба мог падать мягкий пушистый снег. Та земля не знала жестоких морозов.

Снегопадение, волшебная белая сказка! Словно лепестки цветов акации кружили снежинки, дети выходили на улицы, даже дворовые псы не могли усидеть в деревянных будках, таращились на свои холодные носы и хватали снег алыми языками прямо в воздухе. Если долго смотреть в вертикальный столб света под уличным фонарем, начинало казаться, что снег не падает, он возносится к небу!

Что же случилось с миром? Почему эта грязная каша под ногами, колючая мокрость за воротником, зябкая кожа и тусклый северный свет теперь называются так же — зима? В новой земле на два месяца приходит лето, да и как — приходит: потопчется только в прихожей, не снимая плаща, и спешит уйти, захватив непросыхающий зонтик.

Наверное, дело во взрослости. Ведь его маленькая дочь еще совсем недавно, года четыре назад, тоже умела радоваться снегу. И первый снег в ту зиму был как первый грех, но — прощенный. Они наспех оделись и выбежали во двор. У самых окон, среди голых ветвей сирени, они катали громадные комья снега с налипающей палой листвой и собрали даже снеговика — с крюкастыми руками из сучьев.

Когда прошла пара лет и шли мимо, держась за руки:

— Помнишь, папа, здесь мы с тобой лепили снежную бабу!..

Почему захотелось рыдать, закрывая лицо руками, обнять и прижать ребенка, молить о прощении за то, что так мало простого счастья, что всегда далеко и этим обманул и предал ее любовь? А годы ушли, и она стала совсем большой, и не рисует смешные картинки. Смешные картинки из шариков и крюкастых палок, выведенных на бумаге карандашом, и подписи, такие же кривые, внизу: папа, я, снеговик. Потом она научилась писать целыми предложениями: папа и я лепим снеговика! И скоро, вкусив плод речи, Ева уже фантазировала: мама, папа и я лепим снеговика! И мама нарисована с большими глазами, потому что это красиво, и ее крюкастая рука перекрещена с палкой, торчащей из овального тельца папы. Чистый художественный вымысел, ведь мамы не было рядом. Мама была дома, наверное. Или в гостях. А папа — такой редкий, воскресный, почти чужой, но тогда — непонятно.