— Это вы про Монику Семс? Она не студентка, по крайней мере, формально. Представляете, задала задачку факультету антропологии. Готов поспорить, как только там подведут окончательный итог практики, она станет выпускницей, а не учащейся. Но с ее родителями это неудивительно. Профессора Семс всемирно известные специалисты по…
— Задала задачку? — перебил Стив, по опыту зная, что, если доктора не отвлечь от темы антропологии, пройдет немало времени, прежде чем они вернутся к разговору о Монике.
— Вот именно. С ходу сдала выпускные экзамены по некоторым предметам, хотя лекции не посещала, — пояснил Мэрлок. — Когда вы имеете дело с нестандартным обучением, такое случается. А бедная девочка никогда не была в настоящем классе.
Стив ничего этого не знал, но ему было очень интересно, поэтому он постарался направить Мэрлока в нужное русло. Теперь оставалось только усесться поудобнее и слушать.
— Да-да, так оно и есть, — продолжил профессор. — Она говорит на нескольких экзотических языках, может состряпать на костре аппетитное блюдо из совершенно неописуемых продуктов и умеет делать руками такие вещи, что у моих студентов-антропологов глаза на лоб повылезали. Погодите, вы еще увидите, как она мастерит смертельно острый нож из разбитой пивной бутылки!
Тихое подбадривающее бормотание Стива потонуло в потоке слов Теда Мэрлока.
— Она еще и очень милая крошка. А какие глаза! Бог ты мой, я таких глаз не видел с тех пор, как ее мать много-много лет назад была моей первой и самой лучшей студенткой. Моника во многом на нее похожа. Ясный ум, здоровое тело и так мало денег, что их не хватит даже для того, чтобы позвонить из автомата. Впрочем, она и не знает, как это делается. Моника, конечно, не такая, как ее мать. Бедная девочка, когда только приехала, не умела спускать воду в туалете. А на кухне совсем растерялась. Электрическая плита повергла ее в недоумение, посудомоечная машина ошеломила, а мусоросборник добил окончательно. По правде сказать, мне это действовало на нервы. Но теперь я понимаю, что чувствуют туземцы, когда мои пытливые студенты снуют вокруг них с фотоаппаратами, кинокамерами, магнитофонами… Впрочем, девочка учится быстро. Очень умная. Очень и очень. И все же родители слишком затянули с ее отправкой сюда. Теперь она годится разве только для жизни пастуха-кочевника.
— Почему?
— Время. Вчера, сегодня, завтра.
— Не понимаю.
Мэрлок вздохнул.
— Вот и Моника не понимает. Цивилизованные люди делят время на прошлое, настоящее и будущее. А многие племена — нет. Для них существует только два времени. Одно очень расплывчатое — «раньше», а второе необъятное и совершенно неделимое — «сейчас». Так она и живет. В бесконечном настоящем этих племен. Западные принципы почасовой работы и еженедельной оплаты понимает не лучше, чем я по-зулусски. А уж насчет пишущих машинок, картотек и всякой другой современной техники лучше не говорить. Единственная подходящая работа, которую я сумел за такой короткий срок ей подыскать, — наблюдение за ростом трав на вашем Лугу. До начала учебного года. А там стипендия поможет ей продержаться, пока после Рождества не вернется Эдвард Денис.
— Кто такой? — спросил Стив, удивляясь, куда повернула их беседа.
— Эдвард мой самый способный ученик после матери Моники. Он живет в одном из малозаселенных районов Австралии, собирает материал для своей кандидатской диссертации, причем…
— Моника знает этого Дениса? — нетерпеливо прервал Стив, ощутив совершенно неразумный укол ревности.
— Пока нет, но узнает. Она не прочь выйти за него замуж.
— Что?
— Моника может выйти замуж за Дениса. Вы что, не слушали? Родители Моники прислали ее ко мне, чтобы я нашел ей подходящего мужа. Что я и сделал. Ее навыки замечательно подходят для профессиональных нужд Дениса. Она сможет управляться с лагерем, пока он будет вести работу. Если Моника выкажет тот же талант к выездным работам, что и ее мать, то сможет помогать Эдварду в его исследованиях.
— А что думает обо всем этом сам Денис?
— Пока я еще не получил от него ответа, но, думаю, он будет весьма благожелательным. Она — хорошенькая малышка, а ее родители очень уважаемые в академических кругах люди. Для молодых ученых такие вещи, знаете ли, имеют значение. Возможно даже, что он будет работать совместно с ее родителями, может быть, выпустит в соавторстве с ними пару статей. Это было бы очень полезно для его научной карьеры.
— А Моника что получит от этого празднества любви? — спросил Стив, стараясь не выказывать голосом своего раздражения.
— Празднества любви? Дорогой мой, сразу видно, что вы дитя западной культуры. Любовь к этому не имеет ни малейшего отношения. Моника от этого союза получит именно то, что всегда получают женщины от брака, — пищу, кров, заботу в течение всей жизни. В ее случае это куда важнее любви. Она попросту не готова совладать с современным западным миром. Вот почему родители и прислали ее ко мне, когда ей подошло время выходить замуж.
— Она приехала сюда искать себе мужа? — осипшим голосом спросил Стив.
— Конечно. Не за пастуха же кочевника ей там было выходить, как по-вашему?
Наступило молчание, которое было нарушено жизнерадостным описанием ученым жизни жены бедуина. Стив едва его слушал. Он все еще переживал тот миг, когда подтвердились его самые худшие опасения: Моника оказалась обычной женщиной, страждущей пожизненно оплаченного талона на питание. Невинность тут ни при чем! Игра старая как мир — мужская похоть и женский расчет. А он-то, дурак, чуть не угодил в благоухающую ловушку на тигра.
Чем закончился разговор с профессором, Стив позже вспомнить не мог. Полный мрачной ярости, он принял душ и переоделся, не понимая, на что, собственно, злится больше: на восхитительно невинное коварство Моники или на себя самого, чуть не свалившегося ей прямо в руки, словно спелое яблоко.
Но как бы он ни проклинал себя и ее, воспоминание о трепещущих губах Моники не оставляло его. Ночью он с криком проснулся — тело взмокло, отяжелело, напряглось от сильнейшего, почти невыносимого желания.
Не лучше было и утром. Чертыхаясь, Стив прошел в ванную. Однако спустя пятнадцать минут решил, что ледяной душ как средство подавления плотских желаний сильно переоценивают. Влез в сапоги, съел холодный завтрак, так как знал, что запах поджаренного хлеба всколыхнет воспоминания о другом хлебе там, у костра, и, разумеется, о Монике.
Стив захлопнул за собой дверь кухни и зашагал к конюшне, желая одного — как можно быстрее забыть вчерашнее наваждение. На востоке в рассветном небе начинали прорисовываться скалистые вершины. К конюшне потихоньку потянулись работники ранчо. В загоне скучились и звонко ржали лошади, ожидая, когда к ним придут люди с их мерзкими лассо и нежными словами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
