и заставляло нас еще более ее опасаться: незадолго до войны обнаружилось, что мощь германской армии значительно больше, чем это предполагалось. Из одного немецкого документа, добытого агентурным путем, следовало, что состав германской армии после полной мобилизации будет почти на 30 процентов больше, чем наш и французский Генеральные штабы рассчитывали.
Данные этого документа показались в первый момент столь невероятными, что Главное управление Генерального штаба усомнилось в его подлинности, тем более что в нем значилось применение воздушных кораблей типа «Цеппелин» для военных целей. А сие показалось уже просто фантастическим, ибо никто не мог поверить, что германская техника шагнула столь далеко вперед.
Так как в этом документе приводились также данные, касающиеся боевого развертывания германского флота, Главное управление Генерального штаба для проверки его подлинности запросило мнение Морского генерального штаба об этих данных, каковые были найдены последним отвечающими действительности.
В конце концов после всестороннего рассмотрения этого документа пришли к заключению, что приведенные в нем сведения о мощи германской армии вполне правдоподобны.
Не подлежит, конечно, сомнению, что все вышеприведенные соображения о германской стратегии подверглись всестороннему обсуждению на совещаниях Генеральных штабов, причем были учтены новые данные о вероятной мощи германской армии, что в конечном итоге и отразилось на последнем варианте нашего плана войны.
План этот был значительно более осторожный, чем план, выдвигаемый сторонниками так называемой милютинской стратегии, приверженцем которой был генерал Головин, подвергший после войны наш план и особенно его составителя генерала Ю.Н. Данилова острой, но, по моему скромному мнению, необоснованной критике.
Генерал Головин, придерживаясь идеи «милютинской стратегии» конца прошлого столетия, считал, что мы должны сосредоточить почти все свои силы для разгрома австрийской армии, выдвинув против Германии лишь заслон, и убедить при этом Францию, что поражение Австрии приведет к облегчению положения на Французском фронте столь же успешно, как сие было бы достигнуто непосредственным давлением с нашей стороны на Германию.
Что произошло бы, если бы германское Верховное командование проявило «твердость характера» и после уничтожения Франции атаковало бы значительно превосходящими силами нашу армию, ослабленную большими потерями в боях с австрийцами и не вполне еще закончившую свою мобилизацию, – генерал Головин не учитывал.
Между тем наш «осторожный» план на опыте доказал свое полное соответствие сложившейся обстановке, ибо, не будь недостатка боевых припасов и революции, мы, действуя по этому плану, несомненно, вместе с нашими союзниками окончательно разгромили бы Германию и всех ее союзников.
* * *
Согласно замыслу нашего плана, разработанного после совещания с французским Генеральным штабом, давление на Германию должно было осуществляться сначала вторжением в Восточную Пруссию и занятием ее до нижнего течения Вислы, а затем наступлением в операционном направлении Познань – Берлин.
Для выполнения первой задачи предназначались 1-я и 2-я армии, которые должны были перейти в наступление тотчас же после начала войны, для второй – наступления на Берлин – 9-я армия, сосредоточившаяся в районе Варшавы и долженствовавшая согласовать свои действия с результатами операций первых двух армий в Восточной Пруссии.
Нельзя, однако, не признать и не согласиться с генералом Головиным, что последний из этих способов давления на Германию – то есть наступление на Берлин теми силами, которыми мы располагали в начале войны, – был весьма рискован и имел в данной обстановке скорее авантюристический, чем методический и стратегический, характер.
Но именно этому способу французы придавали особое значение, считая его наиболее действенным, и с самого начала войны всеми путями воздействовали на государя, наше правительство и великого князя с тем, чтобы мы развили возможно скорей наши операции на этом направлении. Причем в дни кризиса на Французском фронте эти воздействия приняли чрезвычайно нервный и настоятельный характер.
Вступая в должность Верховного главнокомандующего, великий князь, безусловно, во всех подробностях ознакомился с планом войны и точно знал о взятых нами на себя обязательствах по отношению к Франции.
О коренном изменении плана войны, что повлекло бы за собой и изменение плана перевозок для сосредоточения, не могло быть и речи, но и помимо этого в рыцарски благородной душе великого князя не могла бы даже зародиться мысль о том, чтобы уклониться от взятых на себя Россией обязательств.
Великий князь не мог не знать о предназначении 9-й армии, сосредоточившейся в районе Варшавы, тем более что мы все, прикосновенные к оперативной работе в штабе, это знали. Поэтому очень странным кажется утверждение генерала Головина в его труде «Дни перелома Галицийской битвы» о том, будто бы великий князь пребывал в неведении и будто бы Ставка «маскировала» (!) ему – по собственному выражению генерала Головина – это назначение, отводя 9-й армии значение лишь стратегического резерва.
Если бы это было действительно так, то получалось, что великий князь лишь номинально исполнял свою высокую обязанность и что штаб, и в частности генерал Данилов, грубо говоря, втирали ему очки.
Мы, бывшие сотрудники великого князя, можем категорически утверждать, что это ни в коем случае не могло иметь места.
И не только потому, что великий князь непосредственно и фактически руководил военными действиями и лично входил во все подробности оперативной работы, – чему сам генерал Головин приводит в своем труде показательный пример и о чем будет сказано ниже, – но и потому, что, зная его характер, никто бы никогда не осмелился что-либо от него скрывать или что-либо ему «маскировать».
Помимо этого, генерал-квартирмейстер Ю.Н. Данилов столь глубоко почитал великого князя и между ними были столь доверительные отношения, что благородному Данилову никогда ничего подобного не могло бы даже прийти в голову.
Лишним доказательством того, что великий князь знал о назначении войск, сосредотачивавшихся в районе Варшавы, является приведенный самим же генералом Головиным факт повеления государя великому князю ускорить начало наступления в операционном направлении на Берлин, каковое явилось следствием данного государем французскому послу Палеологу обещания в ответ на настоятельные просьбы французского правительства оказать более энергичное давление на Германию.
Весьма вероятно, что великий князь отрицательно относился к возможности успешного развития наступательных действий в этом операционном направлении, но, не наступи критический момент на нашем Галицийском фронте, потребовавший его решительного вмешательства, вряд ли бы он уклонился от более энергичного давления на Германию в согласии с данным Россией и подтвержденным государем обещанием.
* * *
По получении в Ставке известия о катастрофе армии генерала Самсонова великий князь, сознавая опасность создавшегося положения (тем более что на правом фланге Галицийской битвы мы к тому времени не могли еще добиться решительного успеха), отдал приказ перебросить к этому фронту два корпуса из состава войск, группировавшихся в районе Варшавы.
Этим актом Верховного
