class="p1">— Напрасно, виконт, вы не хотите прислушаться к теории Джека Кресслинга. Это самая подходящая теория в мире хаоса и анархии, каким становится наша неприятная планета.
— Довольно того, что он платит нам и собирается посадить нас обратно — правителями наших стран. Я совершенно согласен с тем, что правителей сажают свыше, — власть, как говорит церковь, от бога. И если ему удастся насадить всюду правительства, подобные божьему промыслу, и они будут держаться…
— …железной рукой! — прервал генерал, звякнув галунами.
— …то у Кресслинга будет могучая опора против этих пошлых людей, именуемых коммунистами.
— Тсс! — прошептал генерал.
В дверь постучали. Лакей принес на подносе карточку русского вельможи, князя Феофана Ивановича Оболонкина. Князь жил уже третий год в Нью-Йорке, занимая комнату № 40 во втором этаже, и все счета, получаемые им, посылал главе русского эмигрантского правительства в Париже, содержавшему своих «придворных» и «дипломатических представителей». Злые языки, впрочем, уверяли, что в Берлине, Риме, Мадриде и Лондоне также имеются правящие династии русского престола и что дипломатический корпус имеет тенденцию к постоянному приросту населения, но это уже относится к области статистики, а не беллетристики.
Генерал посмотрел на карточку и утвердительно кивнул лакею. Дверь снова отворилась, и на этот раз в комнату влез боком крошечный старикашка с моноклем в глазу, красным носом и дрожащими ножками, сильно подагрическими в суставах.
— Мое почтение, Гибгельд! Добрый вечер, виконт! Поздравляю с приездом. Очень, очень рад. Газеты, знаете ли, стали какими-то неразборчивыми. Перепутали день тезоименитства его величества, самодержца всея Тульской губернии Маврикия Иоанновича со спасением на суше и на водах генерала Врангеля, и я из-за этого должен был опоздать к вам: с самого утра принимаю депутации.
— Как? — рассеянно переспросил генерал. — Маурикий? А, да, да, Тульская губерния! Это претендент группы народных сепаратистов, известной под именем «Россия и самовар». Знаю, знаю. Садитесь, князь, вы ничуть не опоздали. Мы поджидаем еще кой-кого…
— Кстати, — промямлил виконт, — милейший Оболонкин, ваш сосед перед отъездом не дал вам никаких поручений?
— Вы говорите о синьоре Грегорио Чиче? Нет, он только сообщил, что непременно появится в нужную минуту. — С этими словами Феофан Иванович потянулся к столику, где у генерала лежали гаванские сигары.
— Странный человек этот Чиче! — понизив голос, заговорил виконт. — Уезжает и возвращается, как волшебник, ни разу не пропустив важной минуты. Никому не отдает отчета, вертит Кресслингом и каждым из нас как хочет.
— Он великий гипнотизер, — заметил генерал, — он необходим Кресслингу.
— Да-с, крепкий человек. Насчет дамского пола — можете быть уверены, я слежу — крепость необычайная и полнейший нейтралитет, — вмешался князь Феофан, — не то что банкир Вестингауз. Этот в ваше отсутствие… вы прямо-таки не отгадаете!
— Чем отличился Вестингауз? — спросил виконт.
Но Феофану Ивановичу не суждено было высказаться.
Дверь снова раскрылась, впустив на этот раз в комнату доктора Лепсиуса.
Здесь читатель, во избежание обременительных церемоний, сам может вставить «здравствуйте», «как поживаете» и прочие фразы, принятые в общении между цивилизованными людьми. Я пропускаю все это и начну с того, как доктор Лепсиус, согласно своей профессии, стал орудовать инструментами.
Каждый доктор должен иметь: трубочку, молоточек, рецептную книжку, часы, щипчики для языка и — желательно — электрический фонарик с головным обручем. Все это у Лепсиуса имелось. Все это он извлек и приступил к делу.
— Давненько я вас не слушал, ваше превосходительство, — бормотал Лепсиус. — Пульс хорош, так, так… Цвет лица мне не нравится, шея тоже. А скажите, пожалуйста, как обстоит с теми симптомами, которые удручали вас в прошлом году?
— Вы говорите о позвоночнике? Да, они не утихают, доктор. Я бы хотел, чтобы вы ими занялись.
— Позвоночник, черт его побери! — вмешался де Монморанси. — Вот уж с месяц, как меня изводит эта беспричинная хромота, почему-то вызывающая боль в позвоночнике. Посмотрите и меня, Лепсиус.
Глазки доктора под круглыми очками запрыгали, как фосфорические огоньки Все три ступеньки, ведущие к носу, сжались взволнованным комочком. Он вскочил, впопыхах едва не рассыпав инструменты:
— Я должен осмотреть вас. Необходимо раздеться. Выйдемте в соседнюю комнату.
— Вот таков он всегда! — со вздохом сказал Гибгельд, когда виконт и Лепсиус скрылись за дверью. — Чуть дело коснется позвоночника, или, точнее, седалищного нерва, наш доктор на себя не похож — волнуется, мечется, раздевает больного и прелюбопытно его осматривает Когда нет причин для осмотра, он их выдумывает из головы. Я видел трех турецких беев, претендентов на возрождение Османской империи, которых он ухитрился осмотреть ни с того ни с сего, под предлогом какой-то болезни…
Между тем в соседней комнате виконт де Монморанси лениво предоставил доктору Лепсиусу изучать свою обнаженную спину. Толстяк был совершенно вне себя. Он пыхтел, прыгал, как кролик, вокруг больного, бормотал что-то по-латыни и, наконец, весь замер в созерцании.
На что он смотрит? Он смотрит на позвоночник молодого француза, изящно пересекающий его белое с голубыми жилками тело. Все как будто в порядке, но предательская лупа в дрожащей руке Лепсиуса указывает на маленькое, с булавочную головку, пятнышко, ощущаемое как небольшая выпуклость.
— Вот оно, вот оно! — забывшись, шепчет Лепсиус с выражением восторга и ужаса на лице. И внезапно задает виконту нелепый вопрос, не удивляющий француза только потому, что его лень сильнее, чем все остальные способности: — Вы пережили когда-нибудь сильный страх, виконт?
— Во время русской революции, когда отняли мою концессию, — вздрогнув, отвечает француз. — Я не люблю революций. Мне пришлось тогда бежать от большевиков с территории моей концессии в Персию.
— Прекрасно, прекрасно! Одевайтесь, мы вам пропишем великолепные капли.
Между тем к генералу опять постучали. Вошли два новых гостя: высокий седой англичанин, пропитанный крепчайшим запахом табака, и странное кривоглазое существо, только что потерявшее сто миллионов подданных, выгнавших его из собственной страны.
— Ваш нижайший слуга и союзник Но-Хом, — назвало себя с азиатской вежливостью существо, растягивая рот в улыбке.
— Лорд Хардстон, — отрекомендовался англичанин.
Сердечные рукопожатия. Опять «здравствуйте», «как поживаете» и пр. и пр. Но лорд Хардстон не расположен тратить время. Он оглядывается вокруг, смотрит на часы и отрывисто говорит:
— Я только что видел Кресслинга. Он приказывает нам немедленно открыть заседание.
— Позвольте, но еще нет Чиче.
— Он будет. Дорогой Гибгельд, отпустите, пожалуйста, этого толстяка. Он, кажется, доктор?
— Доктор Лепсиус.
— А, так это знаменитый Лепсиус! Рад познакомиться, Однако время не терпит. Объявляю от имени председателя заседание открытым. Прошу всех посторонних удалиться!
Лепсиус никогда не мог дождаться гонорара от постояльцев «Патрицианы». Тем не менее он уходил от них в состоянии, похожем на экстаз. Так и сейчас: прижимая к себе палку, он выскочил из № 2 А-Б с
