И вот тут произошло бы главное – тетя Бася должна была наконец обнаружить отсутствие гнета, которому вменялось в обязанность находиться поверх крышки, и не просто находиться, а давить на нее всем своим весом для того, чтобы смесь из тщательно выверенных ингредиентов через несколько недель обрела славу лучшей квашеной капусты в городе Бобруйске.
2
На самом деле именно из-за этого так называемого гнета сотрудники спецотдела и спланировали весьма изящную, по их мнению, комбинацию, а ее участниками, не ведая о том, стали ранние заморозки, солнечное утро, лошади, цокающие по влажному от растаявшего инея булыжнику, притихшие колхозники, восседающие на телегах с отборными кочанами, горожане, вопреки своим привычкам штурмующие рынок, и, возможно, даже Лидия Васильевна Жмых по прозвищу Кидивониха, не говоря уже о тете Басе и Моне по фамилии Карась, которым во всей этой истории была отведена особая роль.
Поначалу все шло именно так, как было прописано в сценарии, заверенном Руководящими Инстанциями. В расчетный момент тетя Бася обнаружила отсутствие гнета, без которого завершение всей цепочки стройного процесса было таким же невозможным, как, например, речь товарища Сталина без бурных, продолжительных аплодисментов. Слов, выражающих по этому поводу всю гамму ее чувств, в богатом лексиконе тети Баси на сей раз не нашлось. Надо отметить, правда, что незадача эта случилась вовсе не из-за пробелов в ее лингвистических познаниях, а исключительно потому, что подобных слов в природе просто не существовало. Зато взгляд тети Баси, брошенный на Моню, сумел выразить все и даже больше. Этот взгляд напрочь лишал его какой-либо надежды на помилование и означал только одно – расстрел, который должен был состояться при любой погоде и при любых условиях, даже если у расстрельной команды кончились бы патроны, пропали ружья или каждый член этой команды оказался бы инвалидом по зрению, причем сразу на оба глаза.
Моня понял, что его ждет, поэтому из всех имеющихся у него мыслимых и немыслимых вариантов выбрал тот, который мог бы опередить прибытие расстрельной команды, пока та одалживала патроны, искала ружья и договаривалась с поводырем. Вариант этот находился буквально в двух шагах от дома тети Баси и был спрятан рядом со старинным фолиантом в погребе уцелевшего сарая.
Согласно инструкции, полученной Провидением, в качестве гнета должен был предстать некий предмет – дискообразный излучатель – сделанный из тяжелого, но неизвестного сплава. Предмет содержал на своей поверхности информацию, предназначенную одному-единственному человеку, выбранному из множества землян в силу причин, которые содержались в строжайшей тайне. Незадолго до Великого Капустного Дня этому человеку полагалось обнаружить неожиданный «гостинец», спрятанный среди кучи металлического хлама под окном фанерной конторы «Вторчермет», притащить его к себе домой, поместить на видном месте, то есть на самом верху бочки с квашеной капустой, расшифровать надпись на его поверхности (на это предусмотрительные сотрудники спецотдела отвели немалый срок), а затем – самое главное: выполнить в точности те действия, на которые указывал текст послания.
3
Увы, но в какой-то непредсказуемый момент все пошло не так гладко, как планировалось. Началось с того, что способ, каким внимание Мони впервые было обращено на загадочный диск, оказался весьма рискованным. Похоже, Провидение не учло некоторые особенности биографии своего подопечного, а это едва не поставило всю операцию на грань провала.
Истории известно множество способов, какими Высшие Силы передавали свои требования простым смертным. К Аврааму, чтобы сообщить о беременности девяностолетней жены и тем самым укрепить его веру, Они явились лично, с Моисеем говорили из воспламенившегося куста, к семье Лота, дабы вывести ее из обреченного на уничтожение города Содома, приходили в образе странствующих молодых людей, а вот зачем к Моне по фамилии Карась решили послать обычную собаку, неизвестной к тому же породы, – эту загадку до сей поры так никто и не разгадал.
Дело в том, что собака, претендующая на роль вестника, была заведомо наихудшим вариантом. Моня на всю жизнь запомнил, как в детстве его укусил приблудный пес и отец, напуганный нередкими в ту пору случаями бешенства, сорок дней водил упирающегося сына в специальный медпункт, где Моня вынужден был терпеть неприятные уколы в живот. С тех пор он старался с представителями этой части «братьев наших меньших» не общаться и по возможности обходил их стороной. Не сложились у него отношения и с двумя собаками, жившими у тети Баси. Хмурый Рекс постоянно ворчал на сутулого постояльца, подозревая Моню в желании отобрать любимую кость, которую он обычно обгладывал у входа в будку. Такса же Анорексия, выказывая свою полную солидарность с бдительным Рексом, время от времени норовила помочиться в Монины тапочки, которые чистоплотная тетя Бася выставляла на крыльцо, чтобы ее квартирант перед тем, как войти в дом, отверз (так она выражалась) от своих ног вторчерметовский прах. Из всей живности, обитавшей рядом с ним, один только хряк Фомка проявлял к Моне явную симпатию. Когда Моня пробирался мимо его загона в тесное, покосившееся от времени сооружение, которое тетя Бася на старинный, как ей казалось, манер элегантно называла «сортириус», Фомка приветливо похрюкивал, и, если бы Моня понимал, на каком языке разговаривают эти животные, он непременно бы ему ответил.
Как бы там ни было, но насчет собаки, участвовавшей в деле со странным диском, у Провидения вышел очевидный проколол. Вместо того чтобы досконально изучить прошлое своего подопечного, Оно выбрало наиболее простой вариант, решив использовать для своих целей большую рыжую дворнягу, объявившуюся незадолго до того в окрестностях Бобруйска.
Собака стала появляться около приемного пункта «Вторчермет», как правило, в конце рабочего дня, когда последняя машина с металлоломом уходила на железнодорожную станцию, а грузчики, отмечавшие проводы каждой машины очередной порцией самогона, ласково называемого «Борбулька», с трудом начинали свое движение к домашнему очагу. Движение это было петляющим, порой прерывистым, но с непременным оглашением нелестных характеристик по поводу нагло лезущего под ноги хлама, которым пустырь, отгороженный от Бахаревской улицы хлипким забором, пополнялся практически ежедневно.
Собака ждала, пока грузчики вывалятся за распахнутую калитку, висевшую на сломанной петле, после чего осторожно пробиралась к фанерному сооружению приемного пункта и, встав на задние лапы, цеплялась передними за переплетение металлической решетки, приделанной к раме единственного окна. В такой позе она терпеливо караулила момент, когда Моня, заполнявший очередную ведомость, ее заметит. Она не лаяла, не повизгивала, не пыталась хоть чем-то обнаружить свое присутствие, она просто стояла и ждала. И только когда Моня, оторвавшись от бумаг, подходил к окну, она какое-то время радостно виляла хвостом, а глаза ее, устремленные на Моню, были большие и очень грустные, словно она хотела сообщить ему нечто важное, хотела, но, увы, не могла.
После ритуального, повторявшегося изо дня в день приветствия дворняга снимала передние лапы с решетки и начинала яростно скрести ими по куче металлолома, лежащего под окном конторы. Она словно приглашала Моню выйти и посмотреть, что же такое находится в том месте, которое она пыталась разрыть, но Моня, так и не сумев преодолеть свои детские страхи, терпеливо ждал, пока закончится этот странный танец и дворняга, поняв в очередной раз бесполезность своей миссии, удалится восвояси. Только после этого он, приоткрыв дверь, осторожно выглядывал наружу и, убедившись, что опасность миновала, быстрым шагом покидал территорию приемного пункта.
Неизвестно, сколько еще могло бы повторяться подобное действие, но либо Провидение, осознав свою ошибку, решило изменить тактику, либо какая-то неприятность случилась с самой дворнягой, только наступил день, когда у грязного окна с решеткой из ржавых прутьев она не появилась.
