Читаем без скачивания Молитва Каина - Виктор Точинов

– Не высоко его подымут, думаю, – возразила ма менька. – В аккурат для брички. А карета-то враз за стрянет, ежели без смазки поехать…

Карета их действительно была высока, да на крыше громоздилась куча поклажи, но родительница явно имела в виду не размеры, выделив голосом слово «смазка».

Ее рачительный супруг насупился и отрезал:

– Тогда ждать будем. Не на неделю они тут встали…

Маша тогда и представить не могла, насколько папенька прав в предсказании срока задержки… Вернее, в каком смысле он прав.

А вот догадка касательно генерала опроверглась почти сразу же: из брички появился человек в мундире статской службы – какому ведомству соответствует цвет обшлагов и воротника, Маша не знала, да и родители ее, наверное, тоже… Но чин не генеральский, сразу видно.

Чиновник неизвестного ведомства пошагал в сторону заставы с весьма решительным видом. Следом, чуть поотстав, держался его кучер – чернобородый и одетый по-казацки.

– Понапрасну сходит, не пропустят, – уверенно заявил папенька, враз потерявший интерес к чиновнику, едва лишь выяснилось, что в чинах тот невеликих.

Машенька тем временем поглядывала окрест – но не видела никаких признаков не то что большого города, но даже предместий.

Невдалеке от Рогатки виднелись два обширных здания – одно, по правую руку, деревянное и одноэтажное, переживало не лучшие свои дни. Краска со стен почти вся облупилась, и лишь уцелевшие кое-где ее пятна дозволяли понять, что некогда здание было желтого колера. Окна лишились стекол, крыша в одном месте обвалилась.

Каменное здание, стоявшее напротив, выглядело жилым, нарядным. Тоже одноэтажное, оно казалось раза в полтора выше своего разваливающегося визави – вместо низенького фундамента здесь имелся высокий, в человеческий рост, полуподвал.

Папенька на вопрос дочери ответил предположительно: наверное, каменное здание – новый дорожный дворец, для царского отдыха при путешествиях в загородную резиденцию. А деревянные, на снос обреченные руины – дворец старый, в годы папенькиной службы только он тут и стоял, уже тогда никудышный, и шли разговоры о постройке нового.

Иных жилых домов поблизости не виднелось – караулка при шлагбауме не для житья предназначена. По левую руку от тракта места были повыше, тянулись обработанные поля, за ними, вдали – группа одноэтажных небольших строений, вроде даже каменных, но в точности издалека не понять.

Справа местность понижалась, на болотистой луговине рос кустарник, невысокий и редкий, еще дальше зеленели заросли рогоза, и смутно виднелось среди них зеркало воды – не то болотистое озерцо, не то болото с чистыми разводьями.

По луговине тянулось, огибая болотце, некое подобие дороги: две слабо накатанные колеи.

Машенька, как справедливо указала в письме, среди своих достоинств смирение не числила. Более того, даже имела в характере склонность к выходкам отчасти дерзким и отчаянным, приносившим в детские годы немало синяков и шишек. При виде слабоезженой дороги сразу подумала: будь они не на тяжеленной карете, а на повозке легкой и проходимой, могли бы объеахть заставу, наверняка ведь имеются въезды в город не только по столбовым дорогам, и все стежки-дорожки перекрыть никакого гарнизона не хватит.

Проследив направление Машенькиного взгляда, папенька выдал нечто странное, словно бы неудачно подражая птичьему чириканью:

– Кикерейскино…

Женская часть семейства в четыре глаза с изумлением уставилась на новоиспеченного помещика-трехтысячника, пытаясь понять, что прозвучало: непонятная и не смешная шутка? Или же так впервые проявило себя начинающееся расстройство разума?

– Не зыркайте… Место так кличут чухонцы – и бо лотце, и что окрест: Кикерейскино. При государыне Ан не Ивановне так же и рогатку повелели назвать: Кике рейскинская застава. Ну-ка, Машута, выговори-ка, ты у нас девица книжная, с понятием…

Она попыталась. С первого разу не получилось.

– Вот-вот. – Папенька довольно улыбнулся. – Нижние чины язык ломали, докладывая… А ошибется – зуботычина. Порядок в те года понимали… не забалу ешь…

За разговором они медленно двигались к шлагбауму, никуда не спеша. Почти дошли, когда папенька сказал:

– Никак флаг подымать затеялись… Неужто госуда рыня проезжает?

Над фронтоном каменного здания тянулся к небесам флагшток. И к его веревке действительно крепили полотнище. Но от намечавшегося зрелища подъема флага Боровиных отвлек скандал, разгоравшийся неподалеку. Вернее, новая стадия скандала…

Зачинщиком выступал давешний чиновник, прикативший на бричке. Папенька, понимавший в караульной службе, оказался полностью прав: никто для чиновника шлагбаум поднимать не собирался, невзирая на срочную казенную надобность, к коей апеллировал владелец брички.

Но сейчас дело зашло далеко – Машенька повернулась на голоса, зазвучавшие громче прежнего, и увидела: солдат в синем мундире держал в руках ружье с примкнутым штыком, и не просто держал – приложил к плечу, направил ствол прямо в голову чиновника. Целился, но пока пытался урезонить словесно. Тот медленно, шажок за шажком, надвигался на солдата.

– Да он пьян, видать! – возмутилась при виде такого зрелища госпожа Боровина. – Мало что в живых людей метится, так еще в человека благородного, начальственного…

– В своем праве солдат, – произнес папенька незнакомым, очень холодным тоном. – В караул заступил – тут тебе ни генерал, ни сенатор не указ, и ежели шагнут за черту запретную, стреляй, или на штык прими. А не выстрелишь, пропустишь, – сквозь строй, под тыщу шпицрутенов. Раньше так бывало, а ныне не знаю, что за оплошку на посту полагается. Но не чарка с печатным пряником, верно вам говорю.

Солдат закричал уже в голос:

– Не доводи до греха, вашбродь! Застрелю!

Чиновник сделал еще шажок.

– Сейчас убьет, – сказал папенька спокойно, с каким-то даже холодным удовлетворением.

– Машуня, отвернись! – немедленно скомандовала маменька. – Не гляди!

Она бы и отвернулась, но оцепенела, не могла оторвать взор от двух людей и от железной палки между ними, готовой плюнуть огнем и смертью. Она никогда не видела, как убивают. Даже как сами умирают, в своей постели, не видела.

Маменька обхватила ее за плечи, с силой развернула. И в тот же миг Машенька позабыла и про солдата, и про его ружье, и про чиновника, играющегося со смертью…

Она увидела флаг – тот заполз на самую вершину флагштока и как раз сейчас развернулся от порыва ветра.

Флаг был черный. С красным госпитальным крестом посередине.

Она прочитала достаточно книг, чтобы сразу понять, что флаг означает.

– Чума, – сказала Маша мертвым голосом.

– Как есть чумовой, – согласился папенька, безот рывно наблюдавший за солдатом и чиновником и ничего не понявший. – Ну точно свинца ведь откушает…

Но маменька смотрела в ту же сторону, что дочь…

– Чума-а-а!!! – вскрикнула она тонко и пронзительно.

После ее крика над Средней Рогаткой повисла гробовая тишина, сменившая негромкий людской ропот, так что слышно стало, как стрекочут кобылки на лугу.

Затем тишину разорвал выстрел, грянувший со стороны шлагбаума.

IV

Каин

Ни полкового, ни ротного знамени у драгун с собой не имелось, но он сразу опознал и шитье на мундирах, и эполеты, плетеные из желтого и синего гаруса.

Вологодский драгунский полк… Хуже придумать трудно. Ну разве что расквартировать на Средней Рогатке отряд турецких спахов.

Он предпочел бы иметь дело с кем угодно еще… С ландмилицкими кавалеристами нового набора, недавно севшими в седло. Или даже с регулярами, к войне привычными, однако к войне правильной…

Но вологодские драгуны…

Эти способны на все. И ждать от них можно всего… Как от бродячего пса, встреченного в военное лихолетье на пепелище: тот может завилять хвостом и лизнуть руку, а может и в глотку вцепиться, ежели успел поживиться неприбранными трупами, отведать человечины…

Причина в том, что Вологодский полк недавно побывал в Польше, на Правобережье: был переведен туда с Сибирской линии аккурат к Уманским событиям.

В Польше в те дни все резали всех, проявляя небывалую для просвещенного столетия жестокость. Поляки, оставшиеся верными королевской власти, воевали с поляками Барской конфедерации; конфедераты, отбиваясь от коронных войск, не щадили заодно всех иноверцев-диссидентов[2] (для католиков иноверцев, разумеется).

Иноверцы не оставались в долгу, платили католикам той же кровавой монетой, но, логике вопреки, меж собой диссидентов общая напасть не сплотила: православные русские не щадили панов и ксендзов, но не только их – русским, державшимся греко-католической веры, тоже пришлось хлебнуть лиха от соплеменников.