Факультетский зал вмещает 250 человек. Этого почти достаточно. Всего у нас преподавателей и административного персонала около 1000, но многие мудрые профессора предпочитают не ходить на такие сборища, если, конечно, гром не грянет. Мне было бы не по себе, если бы на собрание сбежалось столько народу, что пришлось бы найти более просторное помещение. Это навевает мрачные воспоминания о кризисе 1960–1970-х. Слава Богу, это повторяется нечасто. Сейчас, перед началом собрания, у дверей образовалась небольшая толпа, попивающая чай и жующая булочки. Эта мирная картинка заслуживает небольшой сноски к истории Гарварда. Я слышал, что в стародавние времена, задолго до моего появления, здесь существовал обычай чаепития. И вот в 1971 г., в разгар одного безумного политического спора, этот милый обычай был предан анафеме как один из грехов американского империализма и отменен. По прошествии времени я предпринял меры к его возрождению.
Наши встречи носят формальный характер. Как обычно, наш президент Бок ведет собрание, сидя на возвышении, окруженный кучей деканов. Здесь же президент Рэдклиффа. Народ призывают к порядку, оглашается процедура ведения и далее следуют мемориальные речи. Очень часто они представляют собой изящные, с любовью и не без юмора составленные некрологи, отчеты о жизни коллег-ученых, почивших в недавние годы. Мне очень по душе эта часть заседания. Авторами этих речей являются мои коллеги, друзья, знакомые. И некоторые из них – просто первоклассные мастера подобного жанра. Кроме того, отдавать должное другим – это непростое упражнение в смирении, по крайней мере для тех, кто еще не забыл, что это такое (см. примеч. 7).
Почти все звучащие на собрании речи носят формальный характер, за исключением одного выступления. Отделение биологии желает разделиться на две части – органической биологии и молекулярной. Поскольку это вопрос образовательной политики, требуется голосование. «Дебаты» проходят гладко, как по-писаному. Произносятся заранее четыре подготовленные речи, звучат одобряющие реплики. Никто, по существу, не возражает, воцаряется привычная скука. Кому какое дело, сколько у нас на факультете будет отделений биологии? Никто, однако, не подозревает, сколько сил было потрачено на то, чтобы сейчас торжествовала гармония всеобщего единодушия, сколько было пролито невидимых миру слез, чтобы добиться согласия по всем пунктам! Итак, все как один голосуют за разделение. Я вздыхаю с облечением: дело сделано, каждый блестяще справился со своей ролью. Так происходит не всегда, на наших собраниях нередко рождаются конфликты, случаются непредвиденные осложнения. Как декан я предпочитаю гармонию и порядок.
В шесть я заканчиваю свой день в университете. У меня остается меньше часа, чтобы добраться до аэропорта Логан. При выходе меня останавливает репортер «Кримсона» и ехидно спрашивает, в чем был тайный смысл сегодняшних дебатов относительно разделения биологов. Я что-то мямлю на ходу и спешу прочь.
18.15
Я еду на такси в аэропорт Логан. На дорогах пробки, в туннеле Каллахан машины движутся со скоростью две мили в час. Самолет на Сан-Франциско взлетит через полчаса. Успею ли я на него?
Завтра состоится встреча «приращенной семерки» в Пало-Альто. «Семерка» – ассоциация ректоров (см. примеч. 8) частных университетов, которая собирается дважды в год для групповой терапии. «Семерка» создалась 30 лет назад по инициативе моего предшественника Мак-Джорджа Банди. Первоначально в этот союз вошли: Корнеллский, Йельский, Колумбийский, Стэнфордский, Чикагский, Пенсильванский и Гарвардский университеты. Все мы отличаемся повышенным чувством собственной исключительности. Из соображений добрососедства я предложил принять в наш круг Массачусетский технологический институт. Прошло 10 лет, прежде чем моя инициатива нашла положительный отклик – так «семерка» стала «приращенной». Мы совместно обсуждаем свои текущие проблемы, заботы о будущем, отношения с правительством, образовательную политику и проч. А в основном просто держимся за руки, наслаждаясь атмосферой дружеского взаимопонимания. Не найти более благодарной аудитории для жалоб на невежественных президентов, ленивых преподавателей, агрессивных студентов или скаредных выпускников. Несколько лет назад генеральный совет Гарварда обвинил нас в замкнутости и таким образом в нарушении антитрестовского законодательства. Я не могу согласиться со столь суровым истолкованием нашей деятельности.
Я успеваю в последнюю минуту взбежать по трапу самолета и занимаю свое место среди туристов и женщин с плачущими младенцами на руках. Удобства первого класса университетской политикой не допускаются, и правильно. Мне достаточно и 6 часов покоя после 12 часов напряженной работы. Выпив две порции виски со льдом, я открываю портфель и достаю корреспонденцию, которую не успел прочитать в кабинете. Это довольно скучное занятие. Я читаю и царапаю на полях замечания для ответов. Два документа привлекают мое внимание. Первый – копия меморандума, адресованного главе нашего отделения химии в связи с его поисками старшего профессора неорганической химии. Текст составлен британским Нобелевским лауреатом. Он, в частности, гласит:
Репутация, которая сопутствует вам в области, которая столь бурно развивалась в последние 30 лет (см. примеч. 9), не позволяет мне рекомендовать моему коллеге принять предложение занять должность в Гарварде. Все достойные джентльмены, которых вы упомянули в своем списке желаемых кандидатур, были бы последними идиотами, если бы решились покинуть свои теплые места. Это особенно касается тех выдающихся личностей, которые уже имели сомнительное счастье сотрудничать с Гарвардом (см. примеч. 10). Так что советую вам не тратить попусту время.
Второй документ – прошение об отставке, подписанное одной из моих дочерей, которая была принята на работу в экспериментальную зоолабораторию. Указывая причины отставки, она пишет: «неудовлетворенность ролью наемного работника в капиталистическом обществе; возможность путешествовать». Как говорила Скарлетт О'Хара, «об этом я буду думать завтра». Я откладываю в сторону деловые бумаги и вынимаю последний роман Джона Ле Карре. В 00.30 мы приземляемся в аэропорту Сан-Франциско.
Студенты[3]
4. Колледж университета: выбор и поступление
Высшее образование в Соединенных Штатах ставит студентов (и их родителей) перед проблемой весьма непростого выбора. Будущий студент может предпочесть государственный или частный колледж; школу с одним или с разными вероисповеданиями; колледж с раздельным или совместным обучением юношей и девушек; это может быть крупное или небольшое учебное заведение; специальное техническое учебное заведение; престижный колледж, в котором проводится строгий отбор студентов, либо колледж, в который принимают без экзаменов. Создана целая индустрия, для того чтобы сделать этот выбор как можно более эффективным: справочники размером с телефонную книгу для большого города ранжируют колледжи по ресторанной системе, выставляя звездочки за качество обучения, чистоту в общежитиях, климат местности, питание и доступные студентам удовольствия и развлечения. Консультанты, школьные и частные (за немалую плату), встречаясь с будущими студентами и их родителями, будут приводить их первоначальные намерения в соответствие с реальными возможностями: вам, возможно, предложат какое-то одно престижное учебное заведение, шансы поступить в которое крайне малы, но все же не равны нулю, пару мест, вероятность поступления в которые весьма высока, и наконец, если все остальное окажется неудачным, – школу, поступление в которую вам гарантировано. Вполне типичной является ситуация, когда кандидат подает заявление в 10 разных мест.
Большинство молодых американцев имеют достаточное количество возможностей для выбора. Из более чем 3000 колледжей и университетов США лишь в 175-и проводится специальный отбор (см. примеч. 1), что оставляет достаточно возможностей для «неограниченного выбора». Чтобы поступить в частный колледж, в котором проводится специальный отбор, необходимы хорошие оценки, рекомендации и материальные возможности. Шансы кандидатов повышаются, поскольку доступ к стипендиальным фондам напрямую зависит от качества частных учебных заведений. Так, например, начиная с 1950-х годов большинство университетов Ivy League строго придерживаются принципа «неучета материального фактора» как в области приема, так и в области распределения стипендий. Будущие студенты оцениваются вне зависимости от возможностей их семей платить за обучение, и если они успешно проходят отбор на основе академических или каких-либо других критериев, учебное заведение организует пакет финансовой помощи (гранты, займы, предоставление работы), который предназначен для преодоления по возможности всех финансовых проблем студентов (см. примеч. 2). Многие лучшие колледжи предоставляют награды за академическую успеваемость (правда, в старейших университетах Новой Англии этого не делается), а солидные учебные заведения постоянно расширяют спектр возможностей для приема студентов. Кроме того, в сфере высшего образования в США нет простой зависимости между ценой и качеством. В числе дорогих школ как самые лучшие, так и худшие учебные заведения, а многие лучшие колледжи являются государственными университетами с относительно низкой платой за обучение, в особенности для жителей США (см. примеч. 3). Вне всяких сомнений, студенты американских колледжей имеют все возможности изучить реальные альтернативы.
