Читаем без скачивания Куда ты скачешь гордый конь… - Андрей Синельников

А брага стрелецкого бунта дозрела и ждала только своего часа. В этот момент чья-то знающая руку, сыпанула в чан последнюю щепоть хмеля.

Глава 5

Бунт

Глупцов благоразумию научают несчастья.

Наталья Нарышкина последняя жена царя Алексея, мачеха царя Федора, после его смерти решила по наущению своей родни, что пришел ее час. Ее и ее худосочного сынка Петра, о котором вещал Симеон. О том, что у царя Алексея оставался еще один сын от старшей жены Марии, брат упокоившегося Федора – Иван, впопыхах как-то забыли. Но род Нарышкиных именно этим и отличался. Короткой памятью и не богатым умом. Братец царицы и дядя малолетнего Петра ославился сразу же на похоронах своего царственного сородича. Иван Нарышкин, не долго размышляя, выдал у гроба государя замечание «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов», подразумевая род Милославских. Отходя же от усопшего, он оттолкнул заступившую ему дорогу царевну Софью, так что она упала. Нарышкин же, не обращая внимания на это, взял царский венец, лежавший на бархатной подушке и, возложив его себе на голову, со смехом изрек, что ему он более пристал, чем всем на этом отпевании.

Поэтому зерно бунта упало на вспаханную почву. Милославские прекрасно знали, чего им ждать от этого нового каприза судьбы по имени бояре Нарышкины. Другим заговорщиком был воевода стрельцов Иван Хованский, пустой, невыносимо шумливый человек, которому собственная бестолковость мешала достичь высот власти. Когда-то смещенный с поста псковского воеводы, он был призван к царю Алексею Михайловичу, который сказал ему: «Все тебя называют дураком, но мне такой и нужен» и назначил его на этот пост. Как ни странно для взгляда постореннего, в заговоре был замешан и князь Василий Голицын, опора царицы Софьи, герой турецких походов, любимец стрельцов. Странно для всех, кто не знал его отношений с новым своим советчиком Францем Лефортом, ставшим для него незаменимым в походе к Перекопу. И Иван Милославский, и Иван Хованский, и Василий Голицын имели причины будоражить стрельцов, однако в случае успеха стрелецкого бунта ни один из них не мог взять на себя управление землями на Руси. Душой и головой заговора была Софья, именно Софья, обиженная у гроба своего брата и отодвинутая от трона.

Ранним утром весеннего месяца мая тлевшая искра, наконец, вспыхнула пожаром. Пробка, затыкавшая кувшин с бродившей брагой с треском вылетела из узкого горлышка присяги и воинской клятвы, освободив хмельной напиток бунта. Два всадника, оба из ближнего окружения Софьи, ворвались в стрелецкую слободу с криком:

– Нарышкины убили царевича Ивана! Все в Кремль! Нарышкины хотят перебить всю царскую семью. К оружию! Покараем изменников!

Стрелецкая слобода взорвалась. Ударили в набат, загремели боевые барабаны. Люди в кафтанах, готовые к бою, собирались на улицах. Некоторые стрельцы обрубили древки своих длинных пик и бердышей, чтобы в ближнем бою они были опасней. Развернув широкие полковые знамена с вышитыми изображениями Богородицы, под барабанный бой, они двинулись к Кремлю.

Тем временем в кремлевских теремах и дворцах жизнь шла своим чередом, не ведая, что роковой час близок. Большие крепостные ворота были широко распахнуты, и лишь горстка охранников стояла на страже. В этот момент в Кремль влетел, едва переводя дух, гонец.

– Стрельцы взбунтовались! Идут к Кремлю, – выдохнул он, и упал. Из спины его торчало оперение стрелы.

Изумленный и встревоженный дядька Петра и советник царицы срочно послал за патриархом, велел запереть кремлевские ворота, а стрелецкому полку Стремянному занять оборону на стенах и приготовиться защищать царицу, царевичей, всю царскую семью и бояр.

Не успели стихнуть слова приказов, как в терем ввалились подряд три гонца с новостями одна хуже другой. Первый объявил:

– Стрельцы уже у кремлевских стен!

– Ворота закрыть невозможно!! – выпалил второй.

– Стрельцы уже в Кремле!!! – добавил третий.

В это же время сотни бунтовщиков хлынули в открытые ворота и устремились вверх по холму на Соборную площадь, что перед Грановитой палатой, рассыпаясь меж соборов и теремов.

На вершине холма стрельцы запрудили все пространство между тремя соборами и колокольней Ивана Великого. Столпившись перед Красной лестницей, ведшей во дворец, они единым гласом, вырвавшимся из сотен глоток, рявкнули:

– Где царевич Иван? Выдайте нам Нарышкиных! Смерть изменникам! – крик нарастал, – Мы хотим наказать предателей! Они убили одного царевича, убьют и другого! Убьют всю царскую семью! Выдайте нам Нарышкиных и всех остальных изменников!

Царице Наталье дрожавшей от страха в этот раз хватило ума сделать единственно правильный шаг. Она бы с радость убежала куда-нибудь в дальний закуток, подальше от этих всклокоченных и вонючих воев, но у нее не было выбора. Взяв за руки Петра и Ивана, она вышла на верхнее крыльцо. Позади нее стоял патриарх с боярами. Когда стрельцы увидели царицу с двумя мальчиками, крики смолкли, и смущенный ропот пронесся по площади.

– Вот царевич Петр Алексеевич. А вот царевич Иван Алексеевич. Слава Богу, они в добром здравии и не пострадали от рук изменников. Во дворце нет измены. Вас обманули! – раздался в наступившей тишине голос царицы.

Стрельцы снова зашумели. Теперь они заспорили друг с другом. Самые дерзкие ринулись вверх по лестнице поближе взглянуть на стоявших перед ними, убедиться, что Иван и Петр, в самом деле, живы. Совершенно сбитые с толку, они отступили. Ясно, что их обманули, и Ивана никто не убивал. Вот он, царевич, стоит живой и царица Наталья, оберегая его, держит за руку – царица из Нарышкиных, которых как раз и обвинили в убийстве Ивана. И никакой нужды в отмщении нет. Несколько смутьянов, которым не хотелось так легко отказываться от мысли посчитаться кое с кем из надменных бояр, начали выкрикивать их имена, остальные же стояли в смущенном молчании, неуверенно поглядывая на три фигуры на высоком крыльце.

Наталья помедлила еще с минуту, оглядывая волновавшееся перед ней море пик и топоров. Потом повернулась и увела детей во дворец – она сделала все, что могла. Как только царица скрылась, вперед выступил седобородый боярин в длиннополом одеянии. При царе Алексее он был любимым командиром стрельцов, и многие еще хранили о нем добрые воспоминания. Он заговорил с ними спокойно, доверительно, тоном вместе и хозяйским, и отеческим. Он напомнил об их былой верной службе, об их славе царских защитников, об их победах на полях сражений. Не укоряя их, без гнева, но с печалью вопрошал он, как могли они запятнать свое доброе имя этим мятежным буйством, которое тем прискорбнее, что вызвано слухами и ложью. Он еще раз заверил стрельцов, что царскую семью защищать не от кого – она, как все только что видели, цела и невредима. Поэтому не нужно никому грозить смертью или расправой. Он советовал им мирно разойтись по домам и просить прощения за сегодняшние беспорядки. При этом он обещал, что челобитные с просьбами о помиловании будут приняты благосклонно, а на бунт стрельцов станут смотреть лишь как на выражение их преданности престолу, пусть неумеренной и некстати проявленной.

Эта доверительная, дружелюбная речь сильно подействовала на стрельцов. В передних рядах, поближе к говорившему, люди внимательно слушали, согласно кивали. Сзади же все еще раздавались голоса спорщиков и призывы к тишине, чтобы можно было расслышать слова дружбы. Мало-помалу, когда слова боярина дошли до всех, толпа стихла.

После боярина заговорил патриарх, назвав стрельцов своими чадами. В немногих словах он ласково пожурил их за их поведение, предложил испросить прощения и разойтись. Его речь тоже подействовала умиротворяюще, и казалось, самый опасный момент позади. Почувствовав это, боярин и патриарх поклонились стрельцам и вернулись во дворец – утешить обезумевшую от страха царицу. Этот уход был роковой ошибкой.

Как только они скрылись, на Красном крыльце появился князь Михаил Долгорукий, сын стрелецкого командующего. Уж кто там ему чего нажужжал в уши, кто чего напел. Говорили, что видели рядом с ним давнего его бражника еще по южным походам Франца Лефорта, но доподлинно никто этого потом подтвердить не смог. Переживая как позор то, что войско вышло из-под руки его, взбешенный Михаил не нашел ничего умнее, как с ходу начать правеж. Он грубо и по-ордынски зло облаял стрельцов и приказал возвращаться по домам, грозя в противном случае пустить в дело кнут.

В тот же миг все успокоение, которое внесли было бывший воевода с патриархом, пошло прахом, сменившись яростным ревом. Рассвирепевшие стрельцы сразу вспомнили, что толкнуло их идти походом на Кремль.

– Нарышкиных надо покарать, ненавистных бояр, вроде Долгорукого уничтожить! – опять взлетело над толпой.

Неистовым потоком стрельцы устремились вверх по Красной лестнице. Они схватили Долгорукого за одежду, подняли над головами и швырнули через перила прямо на своих товарищей, сгрудившихся внизу. Толпа одобрительно загудела, раздались крики.