когда вижу, что один из мужчин закидывает ноги на антикварный французский приставной столик в стиле рококо, теряю всякое подобие здравого смысла и самосохранения. Я ставлю поднос на тяжёлый журнальный столик, уже заваленный напитками и пепельницами, наполненными окурками сигар.
Обычно я хорошая девочка. Слишком хорошая. Слишком послушная. Милая. Но иногда — иногда — во мне вспыхивает искра, и я теряю контроль над собой. Мама говорила, что это душа прапрабабушки Гертруды говорит через меня. Семейная бунтарка, женщина, которая вырезала сердце на кухонном столе. Плохая девочка. Вполне уместно, что именно сейчас я нахожусь в западном крыле, когда чувствую вспышку гнева, которую все приписывают её генам.
Я подхожу к человеку с ногами в стоптанных ботинках на бесценном антиквариате, подаренном матери моего отца президентом Франции. Я наклоняюсь и сбрасываю его ноги.
— Это бесценный антиквариат, на который ты поставил свои грязные ботинки. Прояви немного уважения.
Он резко встаёт, быстрым движением отодвигая стул, на котором сидел. Я тяжело сглатываю. Боже мой, да в нём, наверное, два метра или около того. Кроме того, он обладает массивным телосложением, что я должна была понять по его огромным ногам. Он уродлив, с бритыми волосами, сломанным носом, сильно выдающимися вперёд челюстью и бровями, что придаёт ему неандертальский вид.
Дерьмо.
Сердце колотится, я смотрю на него, а он улыбается. Не зная, как реагировать, я моргаю, и тут он стремительно протягивает руку и хватает меня за горло. Я пищу, когда воздух покидает мои лёгкие. Земля вырывается из-под ног, и он толкает меня с такой силой, что я ударяюсь о стену.
Я инстинктивно хватаю его за руку и пытаюсь ослабить хватку. Он рычит что-то непонятное на иностранном языке. Не итальянский.
Мой взгляд дико метается по комнате, но никто из мужчин не выглядит обеспокоенным. Я бесполезно скребу пальцами его руку, а он рычит мне в лицо, как бешеная собака.
Я пытаюсь оттолкнуть его от себя, но он продолжает бросаться своими гортанными словами.
Успокойся. Думай. Ты не можешь оттащить его от себя, поэтому пришло время для другого плана.
Успокоившись, я понимаю, что могу дышать. Он не давит настолько сильно, чтобы перекрыть мне воздух. Вместо этого он просто держит меня за горло, будто я цыпленок, которому он может в любой момент сломать шею.
— Отпусти её, — раздаётся властный голос из дальнего угла комнаты, и мужчина выполняет приказ. Его мускулистая рука мгновенно покидает моё горло, и я оседаю, когда ноги слабеют подо мной. Руками нащупываю стену позади меня, пытаясь ухватиться за неё и удержаться на ногах.
Нико Андретти появляется в поле моего зрения и костяшками пальцев поддевает мой подбородок.
— Вляпалась в неприятности, Синди?
— Я ничего не сделала, — задыхаюсь я. — Я попросила его не трогать мебель, а он чуть не задушил меня.
Один из мужчин смеётся:
— Он не трогал тебя. Если бы он это сделал, ты была бы мертва.
Меня трясёт, ноги как солома, а сердце бешено пляшет в такт собственным ритмам.
Мужчина садится, небрежно ставит ботинки на стол и ухмыляется.
— Этот стол? — спрашивает Нико?
Я киваю.
Нико удивляет меня, когда сбрасывает ноги мужчины с бесценного антиквариата.
Может быть, я ошибочно считала его полным кретином. Может быть, в нём есть что-то исправимое. Нико расчётливо достаёт нож из кармана. Я отшатываюсь назад, но отступать некуда. Сзади — стена, спереди — маньяки.
— Нико… — я произношу единственное бесполезное слово, надеясь, что оно остановит его. Я не хочу, чтобы он убил этого человека за неуважение ко мне или к фамильной мебели.
Однако Нико не убивает своего человека.
Нет, вовсе нет.
Вместо этого он берет нож и вгоняет его в глянцевую деревянную поверхность стола. Затем он протаскивает его по всей длине, навсегда испортив его красоту. Он поворачивается на пятках и смотрит на меня, убирая нож в карман. При его приближении вокруг меня раздаётся приглушенный ритм его шагов.
Я едва могу дышать, когда он обходит вокруг меня, его черты лица серьезны и неумолимы.
— Этот стол теперь мой. Я женюсь на этой сучке, так что теперь всё в этом доме моё. Я могу делать с ним всё, что захочу. Как и мои люди. Если в этом крыле есть что-то, что представляет для тебя большую ценность, я предлагаю тебе написать список, а потом прийти ко мне и вежливо спросить, можешь ли ты это взять.
Слёзы застилают глаза, и я слишком хорошо понимаю, что мужчины в комнате наблюдают за мной, наслаждаясь моим унижением.
Нико холодно улыбается мне.
— Если ты попросишь достаточно хорошо. Достаточно вежливо. Попросишь достаточно красиво. Я, возможно, позволю тебе утащить его в своё крыло дома. А теперь убирайся, пока я не решил, что ты тоже можешь стать жертвой этого дерьмового контракта.
Ему не нужно повторять дважды. Я практически бегу из комнаты. Когда я оказываюсь в коридоре, мой шаг ускоряется, и взрывы глубокого смеха из комнаты следуют за мной по пятам, летя по коридору.
Я добираюсь до своей комнаты и бросаюсь на кровать, крича в подушку от ярости и боли, поглощающей меня. Это почти невыносимо. У меня никого нет, и я даже не могу как следует оплакать отца, потому что его дом — мой дом — заполнен Иветтой и её дочерями, а теперь еще и этими зловещими мужчинами.
Горе, ярость, ужасный острый вкус стыда наполняют меня, и я рыдаю от всей души, желая, чтобы Нико и Иветта погибли вместе в результате жестокой трагической случайности.
А может быть, думаю я, глядя, как слезы смачивают шёлк, который я сжимаю в руках, Иветта выживет, но получит ужасный шрам на всю жизнь. Для неё эта судьба будет хуже смерти.
— Почему ты меня бросил? — кричу я отцу. — Как ты мог уйти? Я не была готова. Это было слишком рано после мамы, и ты оставил меня с этой ужасной женщиной, а теперь ещё и эти… эти преступники.
Иногда, в самых тёмных глубинах своей печали, я думаю, что ненавижу своего отца за то, что он женился на Иветте, а потом умер.
Я плачу до тех пор, пока во мне ничего не остаётся, потом кладу свою больную голову на подушку и не двигаюсь долгое время.
Глава 4
Синди
Следующая неделя проходит как в тумане. Я провожу как можно больше времени на свежем воздухе, и погода поздней осени способствует этому, потому что она теплее, чем обычно, и ярко светит солнце. Оставшиеся листья
