Агенты федеральной полиции начали следить за удивительным путешествием этой машины еще во Франции. На палубу корабля «Соединенные Штаты» машину препроводил корсиканец Франсис Скаглиа. Убедившись, что лак при погрузке не поцарапан, он выехал из Гавра в Париж, сел в самолет и направился в Нью-Йорк, чтобы там не менее заботливо проследить за выгрузкой драгоценного автомобиля.
Тем временем на американскую землю прибыл Анжельвен; он организовал пресс-конференцию журналистов, ознакомил их с программой своего турне, а затем, сопровождаемый фоторепортерами, сел за Руль и отправился в отель «Уолдорф», где для него были сняты апартаменты. А пока он принимал душ, возле его машины оказался американец итальянского происхождения Паскуале Фука. Ему не пришлось открывать дверцу ни отверткой, ни отмычкой. Сунув руку в карман, он достал ключи, отпер дверцу и преспокойно уехал со стоянки, точно это была его собственная машина. Агенты федеральной полиции осторожно следовали за ним. В гараже в районе Бронкса, не заметив слежки, он снял с машины номер, включил автогенный аппарат и вырезал вмурованный за бампером контрабандный груз. При виде направленных на него револьверов Паскуале Фука предпочел поднять руки. Точно так же вскоре поступил и сам популярный телекомментатор.
Жак Анжельвен сумел извлечь пользу даже из пятилетней отсидки в местах заключения: когда его выпустили, он издал книгу «Мои американские тюрьмы». Однако на телеэкран не вернулся. Обществу требовались новые идолы: старый мастер шоу уже никого не интересовал.
Миллионы зрителей, затаив дыхание следившие за схваткой блюстителей закона с контрабандистами в фильме «Французский связной», не знали, что слава марсельского преступного мира уже меркнет.
После смерти Антуана Герини французские гангстеры перестали придерживаться неписаного закона, согласно которому героин, производимый в окрестностях Марселя, отправлялся только за океан. Французские наркоманы тоже нуждались в наркотиках, и корсиканцы не совладали с искушением. Тогда правительство, встревоженное растущей волной преступности, предприняло ряд жестких мер. Правовые органы — в отличие от того, как это было в Соединенных Штатах, — поддержали правительство. Осуждение Бартелеми Герини и его сообщников на многолетнее тюремное заключение — причем отнюдь не за убийство, а за то, что они представляли для общества серьезную угрозу, — перестало быть исключением.
Изменились и условия на Ближнем Востоке.
В Средиземноморье в 40-е годы торговлю наркотиками держала в своих руках сицилийская мафия, в середине 50-х ее вытеснили более предприимчивые корсиканцы, но и они в конце 60-х начали терять почву под ногами. В Ливане все чаще стреляли. На равнинах турецкой Анатолии агенты спецслужб рыскали в поисках маковых полей. А без мака опий-сырец производить невозможно. Когда же поход против наркотиков начался и в Иране, еще одном крупном их поставщике, значение Ближнего Востока, а следовательно, и Марселя резко упало.
На сцене появился «золотой треугольник» — гористый край на территории Таиланда, Лаоса и Бирмы.
Настало время отложить в сторону книги и соприкоснуться с людьми из плоти и крови. Мне уже надоело наблюдать за всем из своего кресла, вдали от опасных мест. Писать, опираясь лишь на чужой опыт, — все равно что строить дом из досок и бревен, подобранных среди развалин. Разумеется, такой дом можно построить, но чего-то в нем всегда будет не хватать.
Город падших ангелов
В 4 часа утра в бангкокский экспресс, отправлявшийся из малайского города Баттеруэрта, набились десятки деревенских жителей. Они заняли вагоны второго класса, протиснулись в проходы, завалили их корзинами и узлами и тут же принялись чистить крутые яйца и бананы. За час благопристойный международный экспресс превратился в беззаботный, шумный Таиланд.
Новые пассажиры с первого взгляда отличались от хрупких малайцев более приземистыми фигурами. Исчезли белые и черные шапочки почтенных мужей, совершивших паломничество в Мекку и получивших право носить титул «хаджи», их постепенно вытеснили шафрановые одеяния буддийских монахов. Крестьяне постарались втянуть в общую беседу и иностранца, но, увы, быстро убедились в том, что он не говорит по-тайски (а тайцы почти не знают других языков). Поневоле беседа ограничилась улыбками и жестами.
Спустя какое-то время пятидесятилетний крестьянин слегка погладил меня по руке. Я ответил дружеской улыбкой. Через минуту он взял меня за руку. Я оцепенел. В Индии, Эфиопии и Индонезии нередко можно увидеть мужчин, идущих по улицам, держась за руки, объединенных не только радостью дружеского общения, но и физическим прикосновением. Жест крестьянина означал дружеское расположение, не более. И все же мне было неловко, когда какой-нибудь европеец, проходя через вагон, скользил по нашей странной паре удивленным взглядом. Абсурдная и немного комическая ситуация как бы символизировала для меня различие между исламом и буддизмом. Малайцы тоже дружественны и улыбчивы, но Коран заковывает их беззаботность в панцирь религиозных предписаний.
В Малакке и даже в Куала-Лумпуре малайский студент никогда не осмелится поцеловать свою девушку на улице; а обнявшихся влюбленных наверняка арестовала бы полиция как нарушителей общественного порядка. Взрослый мужчина не посмеет находиться в одном помещении с женщиной даже в либеральной университетской среде. В стране, где вместе живут малайцы, китайцы и индийцы, совершенно невероятно, чтобы индиец и малайка полюбили друг друга, ибо каждая из этих народностей лелеет в себе чувство религиозной или культурной исключительности. Я встретил только одну подобную пару — в Англии, куда они сбежали от скандала, а возможно и от тюрьмы.
Буддизм же, напротив, учит тайцев смирению и терпимости. Нигде больше, ни в Азии, ни в Африке, простой крестьянин не решился бы взять за руку европейца: слишком часто на отношение их обитателей к белым ложится тень колониального прошлого. Но в Таиланде смотрят на иностранца как на друга, ведь не случайно эту страну называют «королевством улыбок».
За руку с крестьянином я просидел около часа. И только после этого осторожно высвободил руку, но улыбаться друг другу мы не перестали. Тем не менее в Бангкоке, выйдя из поезда, мы, как чужие, разошлись в разные стороны. Рука, погладившая меня неподалеку от г. Хатъяй, принадлежала крестьянину, бесконечно дружественному и доверчивому, в поспешном же рукопожатии, которым мы спустя сорок часов обменялись на переполненном перроне, уже чувствовалось приближение столицы.
