Тут мы дружно рассмеялись вместе с ним. Когда четвертая трубка завершила круг, Большое Озеро выбил из нее пепел.
— Все. Она погасла40, — сказал он.
Мы встали и друг за другом по одному вышли из палатки.
Питамакан и его отец отправились навестить своих друзей. Я же пошел домой. Если мне и не представится случая поговорить с Отаки, то по крайней мере я смогу ее увидеть. Они с матерью по-прежнему были в палатке. Другие жены вождя, захватив своих детей, разошлись по гостям поболтать о том о сем. Девушка опять избегала встречаться со мной взглядом и упорно молчала.
Я видел, что она чем-то встревожена. Нахмурив брови она сидела у огня и нервно теребила бахрому шали.
— Ты быстро вернулся. Почему ты не пошел развлечься со своим «почти-братом»? — спросила ее мать.
— Я устал и предпочитаю посидеть здесь, — ответил я.
Она повернулась к стоящему подле нее медному котелку, чтобы напиться.
— Кьяйо! — воскликнула она. — Он пуст. Как любят пить дети. Отаки, принеси-ка воды.
— Не посылай меня. Ты же знаешь, как я боюсь ночью ходить к реке через заросли, — взмолилась девушка.
— Что за робость такая?! Ну а я не боюсь темноты, — воскликнула ее мать с долей запальчивости, взяла сосуд и вышла из палатки.
— Похоже, что я для тебя больше ничего не значу, — сказал я Отаки.
Вдруг она вскочила со своего места, обошла вокруг огня, подошла и прижалась ко мне.
— Невозможно любить больше, чем я люблю тебя. Ты для меня — все! Но, Ататойя! Я боюсь! Страшно боюсь! — произнесла она и расплакалась.
— Ну говори скорее, в чем причина твоего страха! — потребовал я.
— Сегодня один за другим приходили три друга Одинокого Орла, и каждый говорил отцу с матерью, как тот храбр, богат и добр. Ты ведь знаешь, что это значит: завтра придут другие и скажут, что Одинокий Орел хочет меня в жены, — почти прошептала она.
— Он не получит тебя: ни он, ни кто-либо другой! — с яростью заявил я и не успел сказать ничего более, поскольку послышались шаги возвращавшейся матери Отаки.
Девушка быстро метнулась на свое место и закрыла лицо шалью. Войдя, ее мать бросила взгляд на дочь и сказала:
— Ну, вот я и вернулась. На тропе не оказалось никаких привидений. Там вообще никого нет. Ататойя, ты не хочешь напиться?
— Нет, не хочу, — коротко ответил я.
Как же я был зол на то, что Одинокий Орел положил глаз на Отаки! По строгим обычаям черноногих мужчина не может сам сватать девушку и ни в коем случае не должен напрямую говорить с ее родителями о своих намерениях. А после брака он не смеет входить в палатку тещи и вообще должен избегать каких-либо встреч с ней. Неожиданно я решил поломать этот обычай. И обращаясь к матери Отаки, почти воскликнул:
— Вы наверное будете удивлены и даже рассердитесь тому, что я скажу, но я ничего не могу с этим поделать. Я белый, а у белых есть свои, отличные от ваших обычаи. Отаки сказала мне, что Одинокий Орел собирается отправить своих друзей просить вас отдать ее ему. Ну так вот — я хочу ее в жены, и она хочет меня. Я знаю, что мы еще очень молоды, и не прошу о скорой женитьбе. Но я прошу вас разрешить нам пожениться, когда мы станем чуть постарше, скажем, через два, а может быть, и одно лето.
Ну и удивлен же я был, тем что последовало за этим! Мать девушки слушала меня с суровым и даже (как я подумал) недовольным видом. Все недавние страхи воскресли во мне: заключительные слова я выговаривал все медленнее и все более запинаясь. Но, когда я закончил, она всплеснула руками и, осев на свое место, безудержно захохотала. Мы с Отаки смотрели и не понимали, что с ней. Я даже заподозрил, что она повредилась в рассудке.
И как раз в это время появились Белый Волк с Питамаканом.
— Ну, жена, что это здесь происходит? Отчего такое веселье? — спросил вождь, опускаясь на свое ложе.
Она указала на меня.
— Это его проделки! — почти простонала она. — Он рассмешил меня. Он вдруг решил, что поразит меня и рассердит! Он, видите ли, хочет Отаки, а она хочет его. А ведь уж сколько лун тому назад мы заметили, что они полюбили друг друга. Именно так мы сами давно задумали и надеялись, что так оно и будет!
Белый Волк и Питамакан присоединились к ее смеху. Потом вождь сказал мне:
— Я всегда называл тебя сыном и рад, что теперь ты действительно им становишься. И твоя «почти-мать» Тситсаки — как она будет рада, когда вы с дочкой поставите общую палатку. Она мечтает об этом уже много зим.
— И когда же будет поставлена эта новая палатка? — полюбопытствовал Питамакан.
— О, они еще так молоды! Давайте не будем сейчас об этом, — предложила мать Отаки.
— Ну, сынок, — обратился ко мне вождь и глаза его блеснули, — я думаю, если ты смело и достойно пройдешь всю предстоящую вам длинную и опасную тропу, на которую вы выходите завтра, то ты будешь вполне готов к тому, чтобы тебе можно было доверить завести собственную палатку.
Как счастливо (и смущенно) обменялись мы с Отаки улыбками! И как быстро спрятала она свое зарумянившееся лицо! Но ее отец был весьма тактичен — он переменил разговор на то, какие предосторожности мы с Питамаканом должны будем блюсти и день и ночь на своей длинной тропе. Когда он закончил свои наставления и мы легли спать, было уже довольно поздно.
— Хо! Просыпайтесь! Просыпайтесь, лентяи! — разбудил нас Белый Волк ранним утром.
Мы открыли глаза и увидели, что вершина палатки покраснела в первых лучах восходящего Солнца. Завернувшись в свои накидки, мы вместе с вождем поспешили к реке и бросились в воду. По всему течению, и вверх и вниз, раздавался плеск купающихся мужчин и мальчишек. Женщины и девушки делали это позже, днем. Это ежедневное (зимой и летом) купание значило для черноногих много больше, чем простое омовение для соблюдения чистоты. Оно так их закаляло, что они становились нечувствительными к зимним холодам. Это позволяло мужчинам охотиться и сдирать шкуру с добычи на снежных равнинах, когда она смерзалась так, что ее трудно было снять даже ножом.
IV. Вражеский след
В воде мы пробыли недолго и одевшись поспешили обратно в палатку, где женщины уже приготовили для нас ранний завтрак. Вождь и Питамакан расчесали и снова заплели свои длинные волосы. Потом они тщательно раскрасили лица особой краской, приготовленной из бурой земли, хорошо защищающей от солнца и ветра. Тем временем я закончил укладку походной сумки и искоса поглядывал на Отаки. Она подала мне быстрый знак. Я понял его и вышел из палатки, а она последовала за мной. Подойдя поближе, она прошептала:
— Ты уже принес жертву Солнцу?
