своего коня, что ее дядюшке стоило огромных трудов угнаться за ней.
«Должно быть, я слишком состарился, чтобы понимать двадцатилетних фантазерок, – думал моряк, подымая лошадь в галоп, – или, может быть, нынешняя молодежь не похожа на прежнюю. Но что это с моей племянницей? Теперь она трусит мелкой рысцой, точно жандармский патруль по улицам Парижа. Уж не хочет ли она перерезать дорогу вон тому честному буржуа с альбомом в руках? Он похож на поэта, обдумывающего стихи. Черт возьми, какой же я болван! Да не за этим ли юношей мы охотимся все эти дни?»
При этой мысли старый моряк перевел своего коня на рысь и постарался догнать Эмилию, не привлекая ее внимания. У самого вице-адмирала было на совести немало похождений в 1771 году и позже, в ту эпоху, когда любовные интрижки были у нас в чести, и он сразу понял, что Эмилия совершенно случайно встретила незнакомца, замеченного ею на балу. Хотя зоркость его серых глаз и затуманилась с годами, граф де Кергаруэт сумел прочесть признаки необычайного волнения на лице племянницы, как ни старалась она казаться невозмутимой. Сверкающие взоры девушки в каком-то оцепенении впились в незнакомца, который мирно шагал впереди нее.
«Так и есть! – решил моряк. – Теперь она пойдет за ним на буксире, как торговое судно за корсаром. Потом, когда он исчезнет из виду, она будет терзаться, не зная, в кого влюбилась и кто он такой – маркиз или мещанин. Право же, молодым ветреницам не мешает иметь под боком старого морского волка вроде меня…»
Внезапно он пустил свою лошадь вскачь, постаравшись увлечь за собой коня племянницы, и с такой быстротой промчался между нею и молодым пешеходом, что вынудил последнего отскочить к зеленому откосу, окаймлявшему дорогу. Круто осадив своего скакуна, граф крикнул:
– Могли бы, кажется, посторониться!
– Ах, простите, сударь, – отвечал незнакомец. – Я и не знал, что мне полагается извиниться за то, что вы чуть не сшибли меня с ног.
– Э, полно болтать, приятель! – резко оборвал его моряк язвительным тоном, в котором звучало что-то оскорбительное.
Тут граф замахнулся хлыстом, как бы намереваясь стегнуть лошадь, и, коснувшись плеча собеседника, проговорил:
– Либеральные буржуа – резонеры, а всякий резонер должен быть благоразумен.
Услышав эту колкость, юноша поднялся на откос дороги; он скрестил руки на груди и ответил с горячностью:
– Сударь, судя по вашим сединам, трудно поверить, что вас все еще привлекают дуэли.
– Сединам? – закричал моряк с возмущением. – Ты нагло лжешь, волосы у меня только с проседью!
Спор, начатый в таком тоне, в несколько секунд принял столь жаркий оборот, что молодой человек перестал сдерживаться. Но граф Кергаруэт, увидев, что его племянница скачет к ним с выражением мучительной тревоги на лице, назвал противнику свое имя и попросил его молчать в присутствии юной особы, доверенной его попечениям. Неизвестный не мог удержаться от улыбки и протянул старому моряку свою визитную карточку, сообщив, что снимает домик в Шеврезе, затем, указав туда дорогу, поспешил удалиться.
– Вы чуть было не искалечили этого несчастного штафирку, племянница, – сказал граф, поворачивая навстречу Эмилии. – Разве вы разучились держать коня в узде? Вы предоставили мне одному заглаживать ваши безумства, подвергая риску мое достоинство; между тем будь вы здесь, одного вашего взгляда или приветливого слова – а ведь вы умеете быть любезной, когда не дерзите, – было бы достаточно, чтобы все уладить, даже если бы по вашей милости он сломал себе руку.
– Ах, милый дядя, во всем виновата ваша лошадь, а вовсе не моя. Право, мне кажется, что вам становится трудно ездить верхом, вы уже не такой лихой наездник, как в прежние годы. Но вместо того чтобы болтать пустяки…
– Черта с два! Пустяки! Разве это пустяк – нагрубить своему дяде?
– Может быть, нам следует узнать, не ранен ли этот молодой человек? Ведь он хромает, дядя, посмотрите же.
– Да нет, он несется на всех парусах. Ну и здорово же я его отчитал!
– Ах, дядюшка, узнаю вас!
– Стой, племянница, – сказал граф, схватив под уздцы коня Эмилии. – Я не вижу надобности заискивать перед каким-то лавочником, который должен быть только польщен, что его сшибла с ног очаровательная барышня или командир корабля «Бель-Пуль».
– Почему вы думаете, что он из простых, милый дядя? Мне показалось, что у него прекрасные манеры.
– Нынче у всех хорошие манеры, племянница.
– Нет, дядюшка, далеко не у всех такой вид и обращение, это приобретается только в свете; и я готова держать пари, что этот юноша – дворянин.
– Да у вас и времени-то не было рассмотреть его как следует.
– Но я уже не в первый раз его вижу.
– И уже не в первый раз за ним охотитесь! – со смехом отпарировал адмирал.
Эмилия покраснела; дядя, вдоволь насладившись ее замешательством, сказал наконец:
– Эмилия, вы знаете, я люблю вас, как родную дочь, особенно за то, что вы единственная из всей семьи сохранили вполне законную гордость, которая оправдана высоким рождением. Черт побери, племянница, кто бы мог подумать, что добрые правила станут такой редкостью? Ну так вот, я хочу быть доверенным ваших тайн. Милая крошка, я вижу, что этот юный дворянин вам небезразличен. Тсс! Домашние будут издеваться над нами, если мы отчалим под пиратским флагом. Вы понимаете, что это значит. Так позвольте же мне прийти вам на помощь, племянница. Будем оба хранить нашу тайну, и я обещаю привести его к нам в гостиную.
– Когда же, дядя?
– Завтра.
– Но, милый дядюшка, надеюсь, это меня ни к чему не обяжет?
– Решительно ни к чему. В вашей воле обстрелять его, поджечь или даже потопить, как старое, негодное судно. Ведь вам это не впервые, сознайтесь?
– До чего же вы добры, дядюшка!
Приехав домой, граф тотчас надел очки, потихоньку вытащил из кармана визитную карточку и прочел: Максимилиан Лонгвиль, улица Сантье.
– Будьте спокойны, дорогая племянница, – сказал он Эмилии, – вы можете взять его на абордаж со спокойной совестью: он принадлежит к древнему историческому роду, и если он не пэр Франции, то непременно им будет.
– Откуда вам это известно?
– Это моя тайна.
– Значит, вы знаете, как его зовут?
Граф молча кивнул; его седовласая голова напоминала вершину старого дуба, на которой еще осталось несколько листочков, свернувшихся от осенней стужи; обрадованная Эмилия решила в сотый раз испытать на нем неотразимое могущество своего кокетства. Она в совершенстве владела искусством обольщать старого дядюшку; расточая ему самые трогательные ласки, самые нежные слова, она снизошла даже до поцелуев, чтобы только добиться от него разоблачения важной тайны. Но
