У этой географии — давняя история. Долгая одиссея Монтескьё (1728–1732) позволяет дать набросок своего рода психологической географии Европы эпохи Просвещения. Она начинается с «приграничной» Австрии: Вена — столица только что появившейся дунайской империи, где можно встретить принца Евгения Савойского, который был тогда главой военного совета Священной Римской империи, героем восточной «границы» Европы, победителем турок, отвоевавшим для Европы Дунай; Монтескьё возносит ему хвалы в своем трактате «О размышлении». «Путешествие по Австрии» написано сухо. Жители этой в высшей степени католической страны не обрели благодати. И лишь дважды — порыв энтузиазма: венгерские медные рудники — Кремница, Шемниц, Нейзоль (на основе впечатлений, вынесенных им из путешествия, Монтескьё с 1731 по 1751 год составил пять записок о рудниках и дорогах), усилия имперского правительства открыть для движения товаров и идей эту гористую, лесистую, дикую страну. «Эта прекрасная дорога стоила правительству всего 430 тыс. флоринов. Снизу ее покрыли камнями, а сверху — щебнем. <…> Кроме того, император построил очень красивые дороги, чтобы иметь сообщение со своими портами на Адриатике. Работы велись над одной из дорог от Карлштадта до самого Бухарица…»
От Граца до Гааги — изрядный крюк: традиционное путешествие по Италии. Разочарование, постоянное раздражение. Уже в Венеции Монтескьё не находит ничего, кроме упадка, лени, разврата: «За двадцать лет в Венеции стало на десять тысяч проституток меньше; это связано не с исправлением нравов, а с ужасающим сокращением числа иностранцев. Когда-то в Венецию на карнавал приезжало от тридцати до тридцати пяти тысяч иностранцев. Теперь их обычно приезжает не больше ста пятидесяти». Немного нежности все-таки осталось — благодаря давней традиции безбожия. Венеция — часть северной Италии, которая по-прежнему включена в пространственные представления Европы эпохи Просвещения. «В Венеции служить в инквизиции шли только сумасшедшие». «Миланцы достаточно хорошо воспитаны для этой страны, пребывавшей под властью Испании». Северные добродетели. И — по контрасту: «В Неаполитанском королевстве все не так: у жителей Калабрии есть один-единс-твенный плащ, в котором они проводят весь день на одном месте; они ухитряются жить на два су в день. Я слышал, что с тех пор, как Минорка отошла англичанам, она дает вчетверо больше дохода». Сардиния: «Ни воды, ни вина. Почти вся вода имеет солоноватый привкус». «Я покинул Турин, правду сказать, довольно скучный город». Генуя: «Республика очень бедна. <…> Генуэзцы ужасно необщительны; это их свойство проистекает не столько из замкнутости характера, сколько из ни с чем не сравнимой скупости. <…> Все время то один, то другой генуэзский аристократ вынужден пускаться в путь, чтобы попросить у очередного правителя прощения за глупости, которые вытворяет их республика». «Итальянские семейства тратят уйму денег на канонизации. Во Флоренции семья Корсини потратила больше 180 тыс. римских скудо на канонизацию какого-то святого Корсини. Маркиз Корсини говаривал: „Дети мои, будьте честными людьми, но не будьте святыми”. У них есть часовня, где покоится этот святой. Ни один плут не вытянул у них столько денег, сколько этот святой. <…> Все итальянцы падки на лесть». «Достигнув владений папы, видишь страну более привлекательную, но и более несчастную. Она не так задавлена налогами, как Флоренция; они совсем невелики, но поскольку ни торговли, ни промышленности нет, ей столь же тяжело выплачивать требуемые суммы, как тем же флорентийцам…» В Римской державе некомпетентность порождает малярию, а суеверия поощряют разбой: «Отправьте Картуша в Рим! <…> Ныне в Риме процветает публичная симония. Никогда еще в церковном руководстве преступление не царило столь открыто». «Одна из главных причин роста населения Неаполя — нищета и лень неаполитанцев».
Вернувшись из Италии, Монтескьё пересек католическую южную Германию. Окинул неприветливым взором Баварию и лютеранскую Германию. Пруссия для Монтескьё — по-преж-нему образец варварства; через тридцать лет все изменится. Долина Рейна — в лучшем случае что-то вроде тихой гавани. На фоне этой мрачной географии выделяется одно светлое пятно: английская аристократия везде предстает в самом выгодном свете. Удивление вызывает Голландия: в 1729 году она уступает Англии свое место в эмоциональной географии просветителей. Это разочарование отражает экономические реалии. Голландия так и не оправилась после своей победы 1714 года: она задавлена грузом чрезмерной ответственности. Прошли те времена, когда Даниэль Юэ без устали пропагандировал голландскую модель. Даже во Франции плохо понимают, как вся деятельность может быть основана главным образом на торговле. «У граждан страны, живущих за счет торговли, продажное сердце». Но умаление Голландии происходит за счет возвеличивания более отдаленного севера: «Нет сомнений, что торговля в Голландии заметно идет на спад. Доказательство тому — Амстердам, который непрерывно расширяется и строится. Деньги, вырученные от торговли, голландцы обращают в камни, и я вижу, что скоро здесь, как в Венеции, вместо флотов и королевств будут прекрасные дворцы. Это происходит потому, что север начал торговать собой на юге. Гамбург, Альтена, Данциг как никогда далеко продвинулись к Средиземному морю». Беглый взгляд Монтескьё находит свое подтверждение в недавних работах специалистов по квантитативной истории. Голландия, как и Англия, подверглась «нашествию» восточных трав и, что намного опаснее, алкоголя. «Один человек мне говорил, что голландскую буржуазию губит чай… он употребляется с большим количеством сахара, муж в течение двух часов остается дома и теряет время. Его домочадцы тоже. Чай расслабляет желудочные мышцы женщин; чтобы вылечиться, многие из них прибегают к водке».
Разочарование Монтескьё подпитывается удивительным открытием: везде сильны религиозные чувства. В Утрехте Монтескьё попал в настоящий янсенистский Иерусалим: «Французские янсенисты сделали большую ошибку, поддерживая связь со своими голландскими собратьями…» Размышления Монтескьё полны горечи: «Люди невероятно глупы! Я чувствую себя более привязанным к моей вере с тех пор, как я увидел Рим и церкви, полные шедевров искусства». Тридцать первого октября 1729 года Монтескьё садится на корабль; 3 ноября он прибывает в Лондон. Наконец-то! Англия 20-х годов стала для просветителей с континента обретенным раем. Через тридцать лет он обнаружит то, что, как кажется, способствовало его отвращению к Голландии: возрождение интенсивной религиозной жизни. Сейчас же — ничего подобного, везде царит благословенная практичность. «Лондонцы едят много мяса». Большая разница в уровне жизни… «В большинстве своем англичане скромны. <…> В Лондоне — свобода и равенство. Лондонская свобода — это свобода честных людей, этим она отличается от свободы венецианцев, свободы тайно жить с продажными женщинами и жениться на них…» Это сдержанный, учтивый, любезный народ, английские женщины исполнены чувства собственного достоинства, и, конечно же, «в Англии нет никакой религии» — это основа общественной морали. Так искажает действительность благоговейное зеркало философической Европы. «В Англии нет никакой религии; четыре или пять членов палаты общин ходят к мессе или на проповедь, исключение составляют особо торжественные случаи, когда все приходят рано. Если кто-нибудь заговаривает о религии, все смеются. В мое время, если человек говорил: „Я почитаю это, как символ веры”, — все смеялись. Существует специальный комитет, наблюдающий за состоянием религии; это считается забавным». «Англия сейчас — самая свободная страна в мире, более свободная, чем любая республика…» И наконец: «Если в Англии у какого-то человека будет больше врагов, чем волос на голове, с ним ничего не случится: это немало, ибо душевное здоровье столь же необходимо, как и физическое».
Попробуем разглядеть действительность за литературными образами и импрессионистическими заметками нашего прославленного чичероне. Путевые заметки и философические путешествия описывают две Европы. По прошествии времени мы насчитаем три. Средиземноморская Европа — древняя Европа юга; густонаселенная успешная Европа, выдвинувшаяся на авансцену в XIII веке и остающаяся в центре наиболее благополучного пространства; Европа «приграничных» (в смысле Тернера) областей и завоевательных походов. Именно к этой окраинной Европе принадлежат возникшие в XVI веке заморские империи.
Надо ли повторять, что Европа эпохи Просвещения — великая Европа? Напомним, что с середины XVII до середины XVIII века европейское пространство увеличилось вдвое за счет возвращения древнего христианства Востока, почти полностью отрезанного расстояниями, вторжением степных кочевников и горьким жребием — длительным господством турок на Балканах и особенно на дунайских равнинах — от западного христианства центрального Средиземноморья, насчитывавшего в то время от 60 до 80 млн. человек. Невероятный рост европейских заморских колоний в XVI веке слишком часто скрывает реальное diminutio[24] на востоке по сравнению с XII веком. Движение, начавшееся около 1680 года, складывается из двух составляющих: восстановление утраченного и ускорившееся продвижение «границы» колонизации.
