Она перевела взгляд на книжные полки. Там бок о бок стояли исторические труды, написанные ее мужем. Корешки книг поблескивали в свете настольной лампы.
— Он был очень порядочным человеком, — тихо сказала Клэр и, отпив маленький глоток, закрыла глаза, чувствуя, как пары алкоголя проникают в мозг. — А потом… он узнал или заподозрил, что не может иметь детей. Настоящий удар для человека, занимающегося историей и генеалогией. Вы должны понять: он ощутил себя выпадающим из исторического процесса.
— Да, я понимаю, — медленно произнес Роджер. — Но разве он не чувствовал… я хочу сказать, ведь это ребенок от другого человека?
— Наверное, чувствовал. — Она взглянула на него своими янтарными глазами, слегка затуманенными виски и воспоминаниями. — Но поскольку он не поверил, не мог поверить в то, что я рассказала о Джейми, отец ребенка оставался, по сути, неизвестным. Если он не знал, кто этот человек, и убедил себя в том, что я тоже этого не знаю, а просто придумала фантастическую историю после травматического шока, — что ж, тогда никто не мог заявить, что это не ребенок Фрэнка. И уж конечно не я, — добавила она с оттенком горечи.
Клэр сделала большой глоток виски, чуть не поперхнулась и украдкой смахнула выступившие слезы.
— Но чтобы никаких отцов уж точно не объявилось, он увез меня подальше. В Бостон. Ему предложили хорошую должность в Гарварде, где нас никто не знал. Там и родилась Брианна.
Капризный плач снова вырвал меня из сна. Я легла спать в шесть тридцать, после того как пять раз за ночь вставала к ребенку. Бросив на часы затуманенный взгляд, я увидела, что сейчас семь. Из ванной доносился шум льющейся воды и бодрый голос Фрэнка, напевавшего «Правь, Британия».
Я лежала в постели, руки и ноги от усталости казались свинцовыми, и все мысли были о том, хватит ли у меня сил вынести этот плач, пока Фрэнк не выйдет из ванной и не принесет мне Брианну. Но тут малышка как будто догадалась, о чем я думаю, и заверещала совсем уж отчаянно, пугающе захлебываясь криком. Я отбросила одеяло и вскочила на ноги, подталкиваемая паникой, схожей с той, которую испытывала во время воздушных атак во время войны.
Прохладный коридорчик привел меня в детскую к трехмесячной Брианне, лежавшей на спинке и оравшей во всю мощь своих младенческих легких. От недосыпа я плохо соображала и не сразу вспомнила, что оставляла малютку лежать на животике.
— Радость моя! Ты перевернулась! И сама? Перепуганная своим смелым поступком, Брианна замахала розовыми кулачками и заорала еще громче, плотно закрыв глаза.
Я схватила ее, поглаживая спинку и приговаривая в покрытую рыжим пушком макушку:
— Радость моя, сокровище мое. Какая ты умная девочка!
— Что тут у нас? Что случилось?
Фрэнк появился из ванной, вытирая полотенцем голову, второе полотенце было повязано вокруг его бедер.
— Что–нибудь случилось с Брианной?
Он подошел к нам с обеспокоенным видом. По мере приближения родов мы оба нервничали. Фрэнк был раздражителен, а я перепугана, поскольку мы не представляли себе, как сложатся наши отношения после появления ребенка Джейми Фрэзера. Но когда нянечка взяла Брианну из колыбельки и вручила Фрэнку со словами «Вот она, папочкина дочурка», досады на его лице не было и следа. А уж после того, как он взглянул на крохотное, похожее на розовый бутон личико, его переполнили удивление и нежность. Не прошло и недели, как малютка окончательно пленила его.
Я повернулась к нему с улыбкой.
— Она перевернулась! Сама!
— Правда?
Он потер лицо, лучившееся восторгом.
— А не рано ли это для нее?
— То–то и оно, что рано. Если верить доктору Споку, ей предстоит перевернуться только через месяц!
— Ну и что он понимает, этот доктор Спок? Иди–ка сюда, маленькая красавица, поцелуй папочку, раз уж ты такая несусветная умница.
Он поднял нежное маленькое тельце в удобных розовых ползунках и поцеловал в носик–кнопочку. Брианна чихнула, и мы оба рассмеялись.
Но тут мой смех оборвался: до меня дошло, что я рассмеялась в первый раз почти за год. И более того, мы в первый раз смеялись вместе с Фрэнком.
Он тоже это понял — мы встретились взглядами над макушкой головки Брианны. Его мягкие карие глаза были полны нежности. Я улыбнулась ему слегка нерешительно и неожиданно осознала, что он почти голый: вода капельками скатывалась по его мускулистым плечам и поблескивала на гладкой загорелой коже груди.
Это ощущение домашнего блаженства прервал резкий запах с кухни.
Кофе!
Бесцеремонно сунув Бри мне в руки, Фрэнк бросился на кухню, оставив оба полотенца кучей у моих ног. Улыбнувшись при виде сверкнувших ягодиц, контрастно белых по сравнению с загорелой спиной, я двинулась следом, прижимая к себе малышку.
Обнаженный Фрэнк стоял у раковины, над которой поднимался пахучий пар от обгоревшего кофейника.
— Может быть, чай? — спросила я, ловко пристроив Брианну на бедро одной рукой и шаря другой в кухонном шкафчике. — Правда, листового с апельсиновым ароматом уже не осталось, есть только «Липтон» в пакетиках.
Фрэнк скорчил гримасу: англичанин до мозга костей, он скорее стал бы пить воду из унитаза, чем чай из пакетиков. «Липтон» оставила миссис Гроссман, женщина, которая приходила убирать раз в неделю и которая, напротив, считала рассыпной листовой чай гадким месивом.
— Нет, я выпью чашечку кофе по пути в университет. Кстати, ты не забыла, что сегодня вечером мы ждем к ужину декана с женой? Миссис Хинчклиф принесет подарок для Брианны.
— О, верно, — откликнулась я без энтузиазма.
Мне уже доводилось встречаться с Хинчклифами, и особого желания повторять этот опыт не было, однако жизнь не состоит из сплошных радостей. Мысленно вздохнув, я переместила ребенка на другую сторону и стала нашаривать в выдвижном ящике карандаш, чтобы составить список нужных продуктов.
Брианна зарылась носиком в мой пушистый красный халат, похныкивая и производя недвусмысленные чмокающие звуки.
— Не может быть, чтобы ты опять проголодалась, — сказала я ее макушке. — И двух часов не прошло, как тебя кормили.
Впрочем, в ответ на ее причмокивание из моей груди уже начинало сочиться молоко, и я, присев, распахнула халат.
— А вот миссис Хинчклиф говорила, что нельзя кормить детей всякий раз, когда они хнычут, — заметил Фрэнк. — Если не приучить их к режиму, они становятся избалованными.
Я не в первый раз слышала мнение миссис Хинчклиф о воспитании детей.
— Значит, моя малютка вырастет избалованной, — холодно обронила я, не глядя на Фрэнка.
Маленькие розовые губки впились в сосок, и Брианна принялась с аппетитом чмокать. Мне было известно, что миссис Хинчклиф считает кормление грудью вульгарным и антисанитарным, но, навидавшись здоровых и крепких младенцев восемнадцатого века, не знавших другого способа кормления, я придерживалась на сей счет иного мнения.
