Внутри трех основных сословий, как мы уже видели, выделяется множество более мелких групп, порой очень различных, и тоже не все тянут тягло (те же бобыли вовсе не тянут). А кроме этих групп, по выражению В. О. Ключевского, между ними «оставались промежуточные, межеумочные слои», которые «не входили плотно в их состав и стояли вне прямых государственных обязанностей, служа частному интересу».
Имеет смысл перечислить эти нетяглые группы населения.
1. Холопы, которые тоже очень неодинаковы.
Существуют «вечные» холопы, то есть фактически почти что рабы. Закон позволяет продавать их, менять, дарить и так далее. Они — вид собственности, «говорящие орудия», и отличие от античных рабов только одно — их все-таки нельзя убивать. Дети «вечных» холопов тоже становятся холопами, их положение наследственно.
Но кроме вечных, существуют еще и холопы на время, жилые холопы. Это люди, идущие в услужение к кому-то и пишущие на себя «кабальную запись», и потому их называют еще и «кабальными» холопами.
Кабальное холопство — личное и пожизненное, и со смертью своего владельца холоп становился свободен.
Холопы не несли государева тягла, кроме задворных холопов, посаженных на землю; но это исключение, вызванное, видимо, как раз работой на земле. Остальные же группы холопов никакого государева тягла вообще никогда не несли.
2. Вольногулящие люди, или «вольница», — люди, которые не находились в зависимости от частных лиц и в то же время не были вписаны в государевы тяглые волостные или посадские общины. Таких групп несколько; это или маргинальные элементы, или люди, по какой-то причине не захотевшие или не сумевшие наследовать отцовское ремесло и вместе с ним — место в обществе:
• поповичи, не пошедшие служить;
• дети служилых, не «поверстанные» поместьями;
• дети подьячих, не поступившие на службу;
• дети посадских и волостных тяглецов, не вписанные в тягло.
Сюда попадали отпущенные на волю холопы, посадские и крестьяне, которые бросили свое тягло и свое занятие; служилые люди, бросившие свои занятия; промотавшиеся и потерявшие поместья служилые; нищие по ремеслу.
А также наемные рабочие, бродячие музыканты и певцы, нищие и калики перехожие.
3. Архиерейские и монастырские слуги и служки. Слуги, которые служили по управлению церковными делами, получали земельные участки, иногда очень обширные, и тогда становились чем-то вроде помещиков, только у церкви, а не у государства.
Но это был очень неопределенный класс людей, включавший лиц крайне различного положения; церковные служки были скорее холопами, принадлежавшими церкви, а не частным лицам. Конечно же, ни земель, ни зависимых людей они не имели.
4. «Церковники».
Это дети духовенства, ждавшие или не сумевшие найти себе места, кое-как кормившиеся около своих родителей или родственников; или это вполне взрослые безместные попы. Эти люди были лично свободными, но, выражаясь мягко, небогатыми. Обычно они или старались заняться какой-то торговлей и ремеслом (тогда они по своему положению сближались с посадскими людьми), или поступали в услужение и тогда становились похожи скорее на холопов.
Вот существование этой многолюдной, включающей десятки и сотни тысяч людей группы мне хотелось бы прокомментировать в трех пунктах.
1. Я прошу обратить внимание читателя на сложный характер всего общества «кондовой» допетровской Руси. На пестроту общественного состава, на сосуществование в обществе множества групп, которые различаются по своим правам и обязанностям, по степени своей свободы и по богатству.
А ведь чем больше внутреннее разнообразие общества, тем больше потенциал его развития!
2. Если произвести простейшие расчеты, то получится интереснейшая цифра: в XVII веке в Московской Руси живет не меньше пятисот тысяч НЕТЯГЛЫХ и НЕСЛУЖИЛЫХ людей (если считать с духовенством).
Стоит добавить к этому числу еще и полтора миллиона свободных сельских обывателей — черносошных крестьян. Итого — два миллиона лично свободных людей в стране, которая, казалось бы, должна до мозга костей быть пропитана холопством и где, по официальной версии, вообще нет и быть не может свободных людей.
3. Почему-то это важнейшее обстоятельство совершенно игнорируется и М. В. Соловьевым, и В. О. Ключевским. М. В. Соловьев вообще не замечает этого явления, В. О. Ключевский упорно говорит о «чисто тягловом» обществе Московии XVII века… Хотя приводимые им же самим факты и цифры неопровержимо свидетельствуют: нет, общество Руси этого времени уже вовсе не «чисто тяглое». Оно сложилось как тяглое в XIV–XV веках, оно оставалось таковым в XVI столетии… А вот век от Рождества Христова XVII состоялся на Руси как век великих потрясений и «шатаний» всех традиционных устоев, «всего привычного строя жизни и национального сознания».
Интересно, почему это обстоятельство игнорирует В. О. Ключевский, но отмечает С. Г. Пушкарев?
Я лично вижу тут только одну закономерность: достаточно признать, что весь XVII век шла ломка традиционного уклада, труднейший отказ от привычнейших стереотипов, пересмотр всего национального сознания, и тут же не оказывается места для Петра. В смысле не остается для него того места, которое отводит этому человеку традиционная российская историография. Где он, «великий реформатор», если «его» реформы шли сами собой целое столетие до него? В чем ценность проделанного им, если Россия вскинулась на дыбы не по его воле, а сама собой, в силу исторической необходимости, и чуть ли не за век до Петра? Что он сотворил столь важного?
По-видимому, сохранить лилейное отношение к Петру и его реформам для историков поколения В. О. Ключевского столь необходимо, что им просто «приходится» не замечать и никак не анализировать того, о чем они сами же пишут. Пусть Московия XVII века остается чисто тяглой, сугубо средневековой, до невероятия дикой… чтобы потом ее просветил Петр; чтобы было откуда ее вытаскивать. Чтобы оправдать все преступления Петра и все жертвы, понесенные несчастной страной.
Глава 2. Государственный монолит
Русская государственность молода, и уж тем более в Московии. Жители Московии XVII века — потомки тех, кто всего 6–7, от силы 10 веков жил в условиях государства. Такой карликовый стаж население Переднего Востока прошло еще в эпоху строительства пирамид; население Китая — в эпоху Западной Чжоу, за 10 веков до Рождества Христова.
Опыт истории показывает, что за этот срок люди не успевают проникнуться необходимостью общественной дисциплины. Молодое государство вынуждено действовать жестоко и прямолинейно, не столько привлекая, сколько попросту ломая людей.
Не случайно государство в Московии очень похоже на государства Китая, Индии или даже на государства Древнего Востока.
Такое государство изначально мыслится как огромная корпорация, в которой нет ни одного человека, свободного от этого колоссального объединения. А государство в лице своих чиновников, конечно же, не имеет никаких ограничений при вторжении в человеческую жизнь и судьбу, при решении вопросов — сколько и чего взять от частного человека для решения своих задач.
Если человек ничто, а община или корпорация — все, то ведь тогда и государство — это тем более все, потому что государство — это ведь сверхкорпорация! Куда человеку до его почти космического величия! И действительно, отдельный человек на Востоке буквально корчится, раздавленный громадностью и мощью государства, а государство отнюдь не стремится избавить отдельного человека от осознания своего ничтожества.
Государство вовсе не чурается демонстрации своей силы и величия, наоборот, в его цели прямо входит подавление человека, запугивание, привитие комплекса неполноценности. Эту важнейшую для деспотического государства роль играют и пирамиды, и Запретный город в Пекине с его комплексом колоссальных, сложно организованных дворцов; и изваяния Будды и Мардука высотой в 40 метров; и храмы-зиккураты Древнего Вавилона, возвышавшиеся как горы над равниной.
Конечно же, у каждого из этих сооружений есть и другие функции, и это невозможно отрицать. Запретный город — это действительно укрепленная резиденция императора; Мардук и Будда — действительно объекты поклонения; пирамиды — самые натуральные гробницы фараонов, только очень большие. Но каждое это сооружение, подавляющее уже своими размерами, непропорционально огромное, нависающее над зрителем, независимо от всех остальных функций выполняет еще и эту — функцию демонстрировать непререкаемую, не сравнимую ни с кем и ни с чем мощь.
Но тогда какова же функция и самого Кремля (чем он в этом смысле отличается от Запретного города?), и таких знаменитых объектов, как Царь-пушка и Царь-колокол? А точно такая же! Это объекты избыточно громадные; такие колоссальные, что сам размер не позволял воспользоваться ими по назначению.
