Всем в доме было известно, что супруги спят под одним покрывалом, но то, что они никогда не раздеваются на ночь и все еще не обменялись любовной клятвой, этого, конечно, никто знать не мог. Люди, правда, замечали, что муж выглядит не слишком влюбленным, а отношения между супругами хоть и уважительные, но какие-то уж слишком спокойные. Удайдзин полагал, что таким подходящим супругам и тысячу ночей проспать вместе — все будет мало, хотя в самих молодых такой страстности видно не было.
«Что ж, Советник еще так молод, вот он и осторожничает, но это пройдет», — говорил себе Удайдзин и не упрекал зятя, который был так хорошо воспитан, что не имел себе равных в этом мире. К тому же Химэгими и во сне не помышлял о том, чтобы увлечься кем-то на стороне, никогда, кроме праздников в усадьбе отца или в государевом дворце, не проводил ночей вне дома. Вот только несколько дней каждый месяц он испытывал какое-то подозрительное недомогание. В эти дни он не желал никого видеть и говорил: «Снова меня мучает этот злой дух!» — и скрывался у своей кормилицы в деревне. «Что бы это значило?» — беспокоились люди.
— 8 —
В пятнадцатый день девятого месяца, при яркой луне, в государевом дворце устраивали концерт. Химэгими был на ночном дежурстве. Жена государя, Дама из Сливового павильона,[5] готовилась отправиться к государю. Не то, чтобы Химэгими специально хотел подсмотреть, но все же он спрятался в тени ограды у Павильона глициний. Была уже глубокая ночь, но луна освещала каждый уголок. Сначала вышли девочки с факелами, на темные нижние одежды у них были надеты тонкие прозрачные шелковые накидки, по которым струились распущенные волосы. На придворных дамах, поверх обычной нижней одежды были наброшены тонкие с широкими рукавами накидки китайского покроя, почти спадающие с плеч. Дамы были прекрасны, как и ночное небо над ними, было так отрадно смотреть, как восхитительно они держатся, как грациозно Дама передвигается за занавесками. «Как горько! Ведь и я, если бы мое тело и моя душа были бы как у всех, мог бы вот так же отправиться к государю. Как это было бы прекрасно! Но мне приходится являться людям именно таким, как сейчас…» — так он думал, все больше приходя в мрачное настроение.
Если б быть мне лунойИ светить высокоПоверх облаков…Как было б прекрасно!Но судьба рассудила иначе.
«Неважно, что у меня самого такая несчастная судьба, но ведь моя сестра, будь она такая же, как все, могла бы быть среди этих девушек. И тогда все было бы хорошо. Пусть я печалился бы о себе, но радовался, что она отправляется служить государю…» Он задумался о своем одиночестве и о том, не лучше ли, чтобы и следы его потерялись высоко в горах. Какое-то время Химэгими наблюдал за процессией. Он повторял: «Если 6 быть мне луной…», а потом запел о луне и горе Хорай[6] и его бесподобно чистый голос поднимался к небу.
Этим вечером Сайсё тоже участвовал в представлении. Теперь он сгорал от одной любви — к дочери Садайдзина, но все попытки сближения с ней оказались напрасны. И хотя Сайсё досадовал на всех, в том числе и на ее брата, Советника, он не мог удержаться от искушения насладиться созерцанием его необыкновенной красоты. Сайсё надеялся, что Советник не отправился домой после праздника, а спрятался в каком-нибудь укромном уголке. Поющий голос настиг его в ту минуту, когда он бродил в поисках Советника. Сайсё стал вглядываться в темноту. Поверх обычных одежд на плечи Химэгими был накинут матовый темно-красный шелк, и хотя юноша был маловат ростом, благодаря молодости и красоте он выглядел прелестно — будто сиял в тусклом свете луны. Его движения и выражение лица выдавали непривычное волнение, орошенные слезами рукава источали какой-то особенный, несравненный аромат. Он выглядел обворожительно даже в глазах наблюдавшего за ним мужчины. Любая женщина была бы покорена им с первого взгляда! Так думал Сайсё, завидуя ему и стесняясь своего облика. Он остановился возле Химэгими и стал с досадой говорить о своей любви к его сестре. Несмотря ни на что, Сайсё был обаятелен и обольстителен, и Химэгими подумал, как легко влюбиться в него.
Химэгими никогда и ни с кем не говорил откровенно, считая, что должен хранить свою тайну, но несмотря на то, что его сердце было закрыто для всех, ему было жаль оставить Сайсё без всякого утешения.
— Все это лишь красивые слова, горько, что любовь тускнеет, как в стихах — линяет краска из травы «луноцвет».[7] Я слушаю тебя и, мне кажется, понимаю. Но мое сочувствие вряд ли поможет тебе, хотя мне и жаль, что ты так страдаешь, — сказал он со вздохом.
Химэгими явно чем-то терзался и выглядел очень расстроенным. «Отчего он так думает? Чем недоволен? Отчего вздыхает, как все другие? Ведь у него все хорошо. Почему же он считает, что несчастлив? Не слышно, чтобы у него не ладилось с женой, говорят, они уже привыкли друг к другу. Или он тоскует о ком-то еще? Эта недавняя история с принцессой…? Но ведь такой человек, как он, должен с легкостью найти выход из любого положения. Какой же он скрытный! Что его гложет?» — так Сайсё пытался разгадать причину печали Химэгими, пытаясь поставить себя на его место и придумывая, что же все-таки могло огорчить его.
— Все хочу понять, что у тебя на уме, стараюсь поставить себя на твое место. Но сам ты никогда не скажешь, что тревожит тебя! — сказал Сайсё с упреком.
— Если бы мы вдруг могли поменяться местами, твой нрав тут же бы подсказал тебе, как поступить, — улыбнулся Химэгими.
«Нет причинДля тоски!» — скажешь ты.Но лунаТак печальна всегда,Так же вечно мое унынье.
Голос Советника был так красив…
Сайсё вспомнил о своей любви, и, как то обычно бывает, из глаз у него потекли слезы.
Печален этот мир.Пусть так.Изменить судьбуНикто не в силах…К чему всегда грустить?
— Знаю, сам я не слишком постоянен, но все-таки когда не можешь видеть возлюбленную, думаешь: уж лучше, чтобы твои следы затерялись далеко в горах.
— Вот как? Когда решишься, позволь тебя сопровождать. Отчего-то мое сердце говорит, что и моя судьба — уйти от мира, и чем дальше, тем больше крепнет моя уверенность.
Так печально они беседовали, а когда стало светать, разошлись — каждый в свою сторону.
«Советник — человек удивительный. Помимо всего прочего, в нем есть такая необычайная хрупкость. Будь он женщиной, цены бы такой не было. Вот бы встретить такую!» — Сайсё ощутил новый прилив любви и обратился мыслями к дочери Садайдзина.
— 9 —
Теперь Сайсё раздумывал о том, что он станет делать, если он посватается, а его отвергнут.
Прежний государь-инок жил теперь отдельно от своей дочери — Принцессы, поэтому он не мог больше быть все время рядом с ней, видеть ее и опекать. Хотя кормилица и другие ее приближенные заботились о ней, по-настоящему положиться не на кого, и сама Принцесса — она такая беспомощная, совсем ребенок, — вздыхал он в тревоге. И тут он вспомнил про дочь Садайдзина, про которую он слышал, что ее отец не хочет искать ей жениха или же представить ко двору. «Вот бы она стала опекать Принцессу!» Он вызвал Садайдзина к себе, они обсуждали самые разные дела, и тут государь-инок как бы невзначай спросил:
— А что вы решили насчет своей дочери?
«И он про то же!» — подумал Садайдзин и сердце его забилось быстрее. Со слезами в голосе он отвечал: «Пока еще ничего не решил. Хоть я ей и отец, она робеет даже в моем присутствии, будто я — чужой, увидит меня — покрывается потом, ей становится дурно. Пусть уж примет постриг, я больше ничего придумать не могу, может, так лучше будет».
Государь-инок посмотрел на него с состраданием, угадав, что на самом деле Садайдзин совсем не хочет, чтобы его дочь отрешилась от мира.
— Не делайте этого. У Принцессы нет верной подруги, теперь мы с ней разлучены, и я очень за нее волнуюсь, пусть ваша дочь станет ее наперсницей. Подумайте — ведь так она сможет стать государыней!
Садайдзин подумал, что ему уже удалось устроить судьбу Химэгими. «Неужели счастье улыбнется и Вакагими? — чувства Садайдзина смешались. — Может быть, и в самом деле, Вакагими удастся найти свое место в свете?»
— Я должен поговорить с ее матерью, — сказал он и удалился.
— Что ты думаешь? — спросил Садайдзин жену.
— Уж и не знаю, не могу решить, как быть, — отвечала та.
«Если вспомнить о том, как обрел свое место Химэгими, есть надежда, что, как говорит прежний государь, и с Вакагими все получится как нельзя лучше и она действительно станет государыней. Это была бы невероятная удача!» Садайдзин разволновался и заказал возглашать молитвы во множестве храмов.
Государь-инок попросил Садайдзина, если у него, конечно, нет особых возражений, поторопиться, и десятого дня одиннадцатой луны Садайдзин представил свою дочь ко двору. Все было обставлено с предельной тщательностью. Вакагими прибыла во дворец в сопровождении сорока дам, восьми юных прислужниц и множества слуг, и поскольку ее положение было совершенно особым, чтобы ненароком никто не усомнился в нем, она сразу же получила должность Распорядительницы женских покоев.
