А может, и не «Одиссея», может, он из каких-то других источников передирал. Что-то автор уж очень напирает на карнионское происхождение шарлатана. Возможно, впрочем, он просто не любил южан… или сам был южанином. Одно другого не исключает.
Надо будет копнуть в этом направлении. Хотя у меня будет достаточно других забот. Не говоря уж об основной работе. Статья о строительстве метрополитена вышла, и возымела некоторые последствия, с которыми надо было разбираться.
Через пару дней я получила записку от Либби. Она просила меня подойти к черному ходу в клинику к девяти часам вечера. В это время пациенты уже ложатся спать, а из персонала остаются только те, у кого ночное дежурство. Нам никто не помешает. Она меня встретит и проводит, куда надо.
В прошлый раз мы прошли через парадный вход, у которого дежурил Патрик. Любопытно, ему выходной день, то есть ночь, полагается? И кто его тогда подменяет? Но сейчас мне не предстояло с ним встретиться.
Черный ход, как рассказывал доктор Штейнберг, по ночам запирался, я была не в курсе, что у них там, замок или задвижка, но в любом случае Либби дала понять, что дверь будет открыта.
Я обошла ограду, окружавшую клинику, обнаружила там калитку и пересекла двор. Откровенно говоря, я была рада, что не пришлось идти через сад. Не понравился он мне, и пусть считают это сугубым эстетством. И не говорите мне, будто это из-за того, что днем там гуляли сумасшедшие.
Звонка на задней двери не было, пришлось стучать. Либби открыла незамедлительно. Свет здесь был потушен, и Либби держала в руках керосиновую лампу. Мы двинулись по коридору. От лампы струился желтоватый свет, разрезавший окружающий мрак. Если б сейчас было лето, этот свет наверняка приманил бы мошкару. Но сейчас осень…
– Здесь нашли Бекке? – Я остановилась.
– Наверное. Это ж было до моего прихода. И что ты здесь собираешься найти?
– Да… если и было что, то давно убрали.
Лестница. Не парадная, как тогда, а боковая. Если вдуматься, сколько бы я ни прочитала, о здании я знаю очень мало. А верить надо тому, что видишь собственными глазами. Я видела лишь коридоры и круглую гостиную. А помимо палат здесь есть врачебные кабинеты, процедурные, комнаты сестер и санитаров и хозяйственные помещения. И разгадка мошенничества… ладно, убийств, может скрываться везде.
Либби толкнула дверь, пропуская меня вперед, сама осталась в коридоре.
Лампа под зеленым абажуром с фестончатой бахромой горела на письменном столе, освещая картонные папки с документами, сложенные аккуратной стопкой, бархатные гардины, золотые корешки книг, рядами теснившихся на полках, и человека в кресле.
Только это был не доктор Штейнберг.
– Здравствуйте, барышня Тайрон.
– Здравствуйте, профессор.
– Вы как будто не удивлены.
– Нисколько. О нет, не думайте, сестра Декс не проболталась.
– Тогда как вы догадались?
– Когда обнаружила, что калитка не заперта. Не думаю, что по нынешним обстоятельствам в вашей клинике проявляют такую небрежность.
– И вы все равно пошли дальше?
– Разумеется.
– Вы так любопытны? Или просто упрямы?
– И то, и другое. Кроме того, по мне так лучше, что вы все знаете.
– Почему же вы сразу мне не рассказали, зачем здесь появились?
– Я предпочла бы, чтоб это сделал доктор Штейнберг.
Иначе бы выглядело так, будто я его выдаю начальству. Нет уж, пусть лучше сам признается. К тому же врач скорее прислушается к своему коллеге, чем к посторонней девице, тем более репортерше.
Эти соображения я Сеголену не выкладывала. Если такой умный, сам догадается.
– Вы не боитесь?
– Что вы меня выставите со скандалом? Это издержки нашей работы. А приказать санитарам меня побить – как-то не в вашем духе.
О том, что у меня в сумке револьвер, а в кармане кастет, я тоже не стала говорить. Кстати, они и в прошлый раз там были.
– Не в моем. Но я могу подать на вас в суд. Или на вашу газету. За диффамацию.
– Да? Я не опубликовала ни строчки против вас и вашей клиники. И даже не написала.
– Так вы не намерены публиковать скандальную статью против моих методов лечения?
– Я намерена узнать, кто стоит за событиями, приведшими к смерти двух пациентов. И вы должны быть заинтересованы в этом больше всех.
– А вам не приходило в голову, что преступник – это я? – Он усмехнулся. – Ваши собратья по перу, науськанные моими научными противниками, именуют меня шарлатаном. И готовы обвинить во всем, вплоть до убийств.
– Полно, профессор. Я не разбираюсь в медицине. Зато неплохо разбираюсь в шарлатанах. Вы не из их числа.
– Вот как? Это лестно. Кстати, можете сесть.
Вообще-то, даме стоило бы предложить сесть сразу. Ну да бог с ними, с джентльменскими манерами, видывали мы и похуже.
– Так зачем вы все-таки пришли, Хелен Тайрон?
– Господин Ламорис не стал обращаться в полицию, насколько мне известно.
Он кивнул.
– И меня это огорчает, – продолжала я. – Не потому что я желаю зла вам и вашей клинике. Но полиция, возможно, нашла бы злоумышленника. А так он остается на свободе. Здесь я вижу два варианта. Он достиг своей цели и при том не понес наказания. Либо он – или она – будет продолжать свою деятельность и вредить клинике. И то, и другое плохо.
– Так что же, по-вашему, следует предпринять?
– Найти преступника самим. И у вас лично, профессор, для этого больше возможностей, чем у меня или доктора Штейнберга. Может, больше, чем у полиции.
– Каким образом? Я врач, исследователь, а не сыщик.
– Именно. Я не бывала на ваших публичных сеансах, но знаю о них, а также читала ваши статьи. Вы используете гипноз как метод лечения. Причем доказываете, что это не следствие действия магнетического флюида, как уверяют магнетизеры, а просто внушение.
– Верно. Опыты Шарко и Бернгейма также доказывают…
Я перебила его, понимая, что, если профессор сядет на любимого конька, его не остановить.
– Даже ваши противники признают, что вы очень сильный гипнотизер. Так что же вам мешает применить свой дар, чтобы выявить преступника?
– Вы понимаете, что говорите, молодая дама? Вы хотите, чтоб я нарушил врачебную этику?
– При чем здесь врачебная этика? Я же не уговариваю вас вредить больным с помощью гипноза. А вот поспрошать персонал и не дать возможность солгать вам – почему бы нет? Это никому не повредит, а только принесет пользу.
– Роль змеи-искусительницы вам совсем не идет. Ступайте и не пытайтесь больше проникнуть в клинику (величественно так, прямо «иди и не греши»). Тогда я не стану подавать в суд.
– Кстати о суде. Ламорис ведь может потребовать через суд денежной компенсации.
– Идите, я сказал! Вас проводят.
Либби и доктор Штейнберг дожидались за дверью. Вид у обоих был виноватый.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
