И я хожу с Саймоном в медиаплеере и стараюсь дослушать это волшебство, и все время выключаюсь – перегрузка. Тогда я лезу в Интернет и смотрю записи его выступлений в разных странах – какое счастье, что он говорит по-английски, и я все понимаю. На сцене он проще, чем в интервью – и страшно заразителен. Я хохочу на его шутки, и чувствую себя ребенком, впервые попавшим в цирк: боже мой, какое волшебство, и все медведи, львы и куропатки мира его слушаются и тоже смеются в зале!
И я еду в метро, и вдруг сквозь голограммы дивного и веселого Саймонова мира вижу лица соотечественников. И начинаю рыдать от сострадания к ним, потому что они даже не представляют себе, как прекрасен мир, который построил Саймон. Надо как-то им это донести, скорее.
Обычно я метеор, но тут я имею дело с гением, а это – голос Бога. Скорее не выходит, но к Новому году я наконец расшифровываю интервью, которое на бумаге отличается от показанного мне чуда, как текст пьесы – от ее блестящей и глубокой постановки. Сколько там информации идет помимо слов при общении: 60 % – или все 90 %? Не помню, но публикую тексты там и тут – и в качестве новогоднего подарка нахожу в Сети и скачиваю pdf-версии его книжек про национальные бренды – «Конкурентная идентичность» и «Места: идентичность, образ и репутация». Ах, какой у меня будет Новый год!
Нет, это оказался подарок не на год, а на два месяца. На два месяца я выпала из московской жизни – и «впала» в планету Саймона Анхольта. Прочла, не отрываясь, как «Мастера и Маргариту», не понимая, как я без этого жила раньше и как же я этого раньше не знала. И когда закрыла последнюю страницу, поняла, что живу на планете Саймона Анхольта и наконец счастлива на ней. Совершенно счастлива, несмотря и вместе со всеми неполадками, что устраивают на ней люди разных наций и стран. Боже, какое счастье, что ты посылаешь нам гениев – и мы можем сердцем и душой услышать небесную музыку, все еще бренно живя на Земле!
И что еще веселей – до Саймона не было понятия «национальный бренд», он сам его придумал и создал целую дисциплину, и пока профессора и прочие ученые защищали по ней диссертации, делал нам прекрасную, как Моцартовская симфония, Землю. Строил, шутил, вовлекал, – и все мы, земляне, обнаружив себя на планете Саймона Анхольта, становились гораздо счастливей. Я же вижу лица слушателей на этих видеозаписях, тут и психологических корочек не надо – они, смеясь, расстаются со своим печальным прошлым и прямо тут, на экране, обретают свое прекрасное будущее. Браво, Саймон!
Всю свою книжку я тогда наполнила его цитатами и идеями, и устроила внутри нее сплошной и блаженный джем-сейшен с великим гением, который – знаю – мне этого никогда не запретит. Свой труд про инвестиционный бренд России я посвятила Саймону вкупе с автором обожаемой мною идеи биосферы Вернадским и великим инвестором Уорреном Баффетом, вызывающим у меня неуловимые и волшебные ассоциации со сказочным Емелей. Книжка писалась долго зимой, потом отлеживалась весной, и только летом я наконец поняла, как ее аннотировать. Издательства мне сказали так: никому книжка про национальный бренд не интересна, нет у нее целевой аудитории. А ведь первый тираж, которым мы рискуем, – 3000 экземпляров. Если даже в самой нашей стране нет трех тысяч людей, которым интересно прочесть, как прибыльно и ответственно вести здесь бизнес, опираясь на богоданный бренд территории, то какой бренд может быть у России внутри или вовне? Да никакого. Так и есть: по рейтингу Саймона Анхольта, которым он лет восемь уже меряет отношение людей всего мира к разным странам, мы болтаемся где-то в третьем десятке.
Зато теперь, когда меня это или что другое сердит или расстраивает, я думаю – а что бы сделал Саймон? – и всегда становится легче, вот не вру, и решение находится какое-то… гениально прекрасное. Ибо когда обращаешься к Богу в компании гения, то и на тебя ложится его светлый отблеск. Мне это так нравится, что я ему теперь все книжки свои пишу – вроде как разговариваю (он любит слово «speaking»), заодно и не обременяя.
В книжку «Как писать в XXI веке?», написанную в Пушкинских горах прошлым летом, его цитаты из интервью так славно встали, будто для них место было специально оставлено – и в начало экспертного списка, и на четвертую обложку. И посвящена она оказалась ему сама собой: когда я его книжки дочитала, это было ясно как день – что я просто хорошо сыграла свою мелодию на его планете, и поэтому мне его показали. Вот, смотри, это он тут все организует, в его мировом хоре ты поешь.
Ах, как славно, сказала я и написала: «Саймону Анхольту, с благодарностью за неожиданную гармонию его и моей картины мира». Чтоб не примазываться: картина у него своя, гениальная, и в гениальности своей с моею она резонирует чудесно и обертоны дает такие, что над Пушкиногорскими озерами до сих пор плывут – заслушаешься. Может, и со всеми остальными она тоже чудесно резонирует, но я свой резонанс слышу и поэтому написала посвящение, и была страшно счастлива со своей маленькой флейтой в мировом Саймоновом хоре.
Вот у меня, например, сложился сборник стихов: в этом году 30 лет, как я их пишу, посему я наконец собрала все в один комплект и решила издать маленьким тиражом, с картинками моей подруги Аллы, арт-директора российской ветки крутого международного рекламного агентства, и просто очень хорошего художника и прелестного человека. Картинки были сделаны несколько лет назад к двум частичным сборникам стихов, но встали как литые в полное собрание. Верстка книги ушла в печать позавчера, когда я плавала с уткой в пруду, а Алке я об этом написала сегодня. Она страшно обрадовалась, затребовала книжку и теперь сидит, читает, наверное. Поглядим, что скажет.
Книжка, конечно, посвящена Саймону. Потому что теперь все у меня пишется Саймону, так мне оказалось лучше всего жить. Раньше пишешь и думаешь, когда перерыв, – и кому это все посвятить, с кем сыграть упоительный джем-сейшен, поделиться и воспарить? А теперь – джемуем с Саймоном Анхольтом и всеземным хором. Удобно, славно, легко и ежедневно – в Twitter’е. С эффектом бабочки.
С этими приятными мыслями я ныряю на грунтовую дорогу, ведущую от Михайловского шоссе к озеру. Близко от колес шныряет вбок серый котяра. Обычно здесь коты не бродят, далеко от жилья – ну, видимо, это ученый кот, сорвавшийся с пушкинской цепи. Дальше на крутой виляющей дорожке я обнаруживаю еще один подарок – кто-то скосил крапиву, обычно она тут в рост вышиной. И – спасибо кому-то – без привычных бодрящих шлепков я вылетаю на озеро.
Озеро Кучане сегодня ровное как стекло, кое-где из него изредка выпрыгивают бойкие пушкинские рыбки – и сразу назад. Слева серый контур знаменитой Михайловской мельницы вписался в дружный сосновый бор на горе, прямо – низкая полоска полей и перелесков перетекает в разросшийся парк имения Петровского, что справа от меня. До парка из-за деревьев взгляд цепляется за блестящую серебряную крышу старого домика и выныривающий из деревьев торец дачи нового русского, построенной несмотря на все запреты и прения по поводу права богатеев вписываться в великий пейзаж. Наверху все это обнимает голубое небо без единого облачка.
Мне крыша с торцом ни погоды, ни пейзажа не портят, и я валюсь на песок греться.
Подмышка моя вроде уже не болит, утихомиренная солнечными мыслями о Моцарте национальных брендов. Крупный слепень вопреки званию кровососа тихо садится на мой черный нагретый солнцем велосипедный тапок – и медитирует, надолго застыв там. Большая коричневая бабочка с акварельными разводами и «глазами» на крыльях заинтересованно изучает внутренности моего рюкзака, откуда сладко пахнет привлекательным для нее бананом. Чайка летит в небе, думая о своем, чаячьем.
День на озере в Пушкинских горах обещает быть дивным.
Как, впрочем, и всякий день на планете Саймона Анхольта.
Поток возможностей Вселенной
Поток возможностей Вселенной постоянен и ничем не ограничен, и все происходящие события являются упражнением для роста души, даже если кажутся случайными, пишет ченнелер Соня Чокет в книжке «Душа, ее уроки и цель», с которой я второй день валяюсь на пляже у озера. Я верю, что Соня права, а еще вспоминаю, как Де Ниро в одном из боевиков, что я смотрела днями, говорил напарнику-киллеру, когда «цель» все не шла и тот ныл, что скучает от безделья: «Мы не бездельничаем, мы ждем».
Конец ознакомительного фрагмента.
