Деникин сел за письменный стол, вызвал дежурного офицера, посмотрел на дверь сосредоточенно, хмуро наморщив лоб. Тут же в номер вошел очень высокий, с маленькой головой, рассеченной пробором, подтянутый штаб-офицер. Щелкнул каблуками, чуть склонив голову, и, блеснув пенсне, осведомился, какие будут распоряжения.
— Садитесь, Перлов.
Деникин вяло улыбнулся своим мыслям. Он мог бы сказать «подполковник фон Перлоф», ибо подполковник был, кажется, бароном или что-то в этом роде, и на «ф», — но намеренно не сделал этого: фон Перлоф был, во-первых, немцем, во-вторых — гвардейцем, а Деникин недолюбливал и тех и других — не настолько сильно, правда, чтобы изгонять их из Ставки, но настолько, чтобы не скрывать этого от окружающих и прежде всего от самих носителей ненавистных ему начал.
— Что слышно о Врангеле?
— Отбыл из Константинополя, — сухо ответил фон Перлоф, продолжая стоять навытяжку. Он, конечно, сразу оценил оговорку Деникина, отметил про себя, что «царь Антон» сдает на глазах. Его вид и потухший голос говорят сами за себя, недолго ему и царствовать. Можно сделать вид, что не замечаешь хамства командующего, и дать ему понять это.
— Что говорят о Военном совете? — Деникин оценил выдержку офицера и несколько смягчился. — Прошу быть откровенным.
— Разное говорят, ваше превосходительство, — фон Перлоф взмахнул головой, пенсне холодно блеснуло.
— Так. — Деникин показал, что не одобрил неоткровенность подполковника, но тут же задал новый допрос:
— А Слащев?
— Слащев, как обычно, афористичен, ваше превосходительство: «Я против совдепов — и большевистских, и генеральских! Главнокомандующий должен назначить себе преемника», — фон Перлоф позволял себе едва заметно улыбнуться.
— Кутепов что? — Деникин помрачнел, твердые брови сдвинулись.
— Безмолвствует.
— Драгомиров?
— Бывший председатель Особого совещания генерал Драгомиров, ваше превосходительство, всецело на вашей стороне, — штаб-офицер улыбнулся, почтительно склонил голову, а нога его дрогнула и шпора звякнула.
Деникин поморщился: его начинал злить этот звенящий офицер, его деревянное лицо, его прыгающая нога — черт знает что!
— Простите, — не сдержавшись, буркнул он, — этот звон... Шпоры... Вы не могли бы?..
— Последствия контузии, ваше превосходительство. Временами усиливается... при нервном напряжении и расстройствах, — подполковник посмотрел с вызовом.
Но Деникин вызова не принял. Безразлично пожал плечами.
— Извините, — устало сказал он. И сразу улыбнулся по-своему, по-домашнему мило. — А вы не барон, подполковник?
— Никак нет, ваше превосходительство! — Это был удар в самое больное место.
— Выходит, ошибся. Знавал я одного вашего однофамильца, тот был на «вэ», но уж точно барон. — Деникин пощипал бородку. — Ну да ладно. Попросите сюда, пожалуйста, начальника штаба.
— Генерал Романовский на железнодорожной станции.
— Доложите, когда прибудет. И возьмите бумаги, пожалуйста. — Деникин протянул папку.
— Слушаюсь!
— Вы свободны. — Деникин встал из-за стола, отпуская штаб-офицера, но едва тот пошел к дверям, остановил его. — Послушайте, фон Перлоф, — ласково сказал он, ловя падающее пенсне. — Вам, видимо, уже известно, что я решил сложить с себя обязанности главнокомандующего. Решение бесповоротно... Так что вам... вашей карьере ничто не грозит. Вы можете быть откровенным как офицер, как человек, наконец... Но я вам разрешаю и не отвечать. Скажите, я был очень непопулярен в вашем кругу, в гвардии? Белая ворона, а? Не могли простить высокий пост, который судьба возложила на меня? И то, что я отказался взять в армию великого князя? Не так ли? Что вы ответите?
— Вы всегда бессознательно были предубеждены против аристократии, ваше превосходительство. Это вам мешало... Мешало быть справедливым в своей деятельности... временами несколько либеральной. Вот, если угодно, это правда, — сказал фон Перлоф с вызовом.
— Да, да... — Деникин неопределенно покачал крупной головой и отвернулся, отпуская штаб-офицера.
«Сдал, сдал, — подумал фон Перлоф. — Смирный старичок в форме — не «царь», а «дед Антон». Такому ли вести корабль?» Он взял папку, поклонился и вышел.
Деникин чувствовал себя уязвленным. И все сильнее беспокоила прежняя мысль. В.большом гостиничном номере стало совсем темно. Он подошел к окну — невысокий, плотный, чуть сутулящийся, в мешковато сидевшем на нем мундире — и посмотрел на море и бухту с возросшим чувством обиды. Уездный городок Таврической губернии, тридцать тысяч жителей — в лучшие времена, — четыре православные церкви. А потом что? И какие города? На что он обрекает себя ранним отречением от армии и от дела? На безвестную эмиграцию, на жизнь в обозе второго разряда, где каждый такой вот аристократишка, как этот Перлоф, из немцев, будет пинать его дрыгающей ногой и открыто обвинять во всех поражениях Добровольческой армии. Как это делают уже сейчас, впрочем... Открыто. Не могут простить ему Новороссийска. Да, поистине это был какой-то кошмар... Переполненный войсками и беженцами город. Строевые части перегоняют обозы. Все сбилось в кучу. Суровая зима, воет норд-ост. Бегущие лавой донцы. Лишенная снега земля звенит под ногами. Забитая составами станция, загаженные пути, цементная пыль, косо летящая над городом. Ветер срывает суда с якорей, скрежещет сорванными крышами и вывесками, валит будки с часовыми, замораживает людей. Толпы. Слухи. Пуришкевич, умерший от тифа... В городе готовится восстание. Выстрелы на базаре у «Привоза», около заводов, в рабочей слободке, которая почему-то называлась «Стандарт», и даже в центре, на Серебряковской улице — трупы, трупы, трупы. Повешенные. Облавы. Плакаты ОСВАГа на набережной: «Вниманию отъезжающих за границу. Спешите записываться к позорному столбу в день торжества России!» Тыловые, с кровавыми от ярости глазами, офицеры генерала Корвин-Круковского, которого он сам опрометчиво наделил неограниченными полномочиями. Интриги старших командиров. Борьба с самостийниками... Последняя черта... С севера шел Буденный, с гор — зеленые.
Много человеческих драм разыгрывалось на стогнах города в эти страшные дни. Много звериных чувств вылилось наружу перед лицом опасности. Обнаженные страсти заглушали совесть: «Пусть я умру, но умри и ты...» Человек человеку становился лютым врагом, шла борьба не на живот — на смерть, не за место на пароходе — за спасение. И росло ощущение стремительно приближающегося развала, ощущение катастрофы. Разве оно тогда возникло — когда тысячные толпы кинулись к воде и, точно лопнувшие пружины, взвились возле дебаркадеров? Нет, это произошло раньше...
Деникин хорошо владел словом. Это давалось ему с трудом, но он тренировал себя без устали и добился, что его речи стали сильными и образными. Несколько даже излишне образными: красивые фразы порой плохо действуют на толпу — он замечал это. А еще замечал, к полному своему неудовольствию, что не только говорить, но и думать он стал красивыми фразами: «Земля звенела под ногами... Пыль косо летела над городом...» Поэт, а не генерал, поэт, и все тут!..
Деникин попытался изменить поток мыслей, сбить настроение обреченности, овладевшее им. Он вызвал адъютанта и, как он это умел, когда хотел, придал лицу милое и добродушное выражение и, ласково улыбаясь, просил распорядиться насчет чая, света и связи и вновь поинтересовался, не вернулся ли генерал Романовский. Адъютант, узнавший от штаб-офицера, что «царь Антон» не в духе, подивился столь быстрой перемене настроения главнокомандующего, который всегда отличался упрямым постоянством во всем — в симпатиях, чувствах, суждениях и, раз усвоив их, оставался верен им до конца.
Нет, генерал Романовский не вернулся. И Антон Иванович Деникин вновь остался один со своими прежними мыслями. И они снова привели его в Новороссийск, в часы полного разгула стихии, как он называл про себя для собственного успокоения эвакуацию. Он вспомнил почему-то, как донцы стреляли коней на пирсе и многие молча плакали, и было очень странно и страшно видеть, как молча плачут старые казаки; и Деникин впервые подумал о том, что эвакуация из Новороссийска была роковой бедой, роковой не только для армии — армия, дал бог, не вся погибла и в Крыму сил достаточно, — но для него лично. Ему, главнокомандующему, никогда не простят этого, как не прощали Порт-Артура и Мукдена генералу Куропаткину. Он же сам государю на Куропаткина жаловался... И еще подумал Деникин о том, что именно этой минуты так долго ждал и дождался наконец Врангель — человек, в котором воплотилось для Деникина все самое ненавистное: гвардия, высший свет, честолюбие и поза. Говорят, бароны Врангели внесены в Готтский альманах... Быстро шагает ротмистр, считающий себя Наполеоном. Ловко шагает, опираясь на плечи доверчивых глупцов, которых он, надо отдать ему должное, умеет подбирать. Он и на его — Деникина — плечи опирался, добрые слова говорил, принимая новые назначения: «Вы подняли знамя, выпавшее из рук Корнилова», «мысля Россиею», «с открытым сердцем»... Пока он его не раскусил, не поставил на место, хотя для этого и пришлось сиятельного Петра Николаевича выгнать из армии и выслать из Крыма, что должно было поубавить ему спеси и, несомненно, поубавило. И вот теперь он, Деникин, сам, своей волей вызывал Врангеля из Константинополя в Крым. Это было необъяснимо...
