Читаем без скачивания Кровь отверженных - Слотер Карин

Внутреннее убранство церкви было простым, по баптистским стандартам, а зал – небольшим для такого городка. Большая часть старых жителей посещала ортодоксальную баптистскую церковь на Стокс-стрит и делала пожертвования ей, а новой баптистской церкви было около тридцати лет. В подвале маленького здания собирались люди, не создавшие семью, или разведенные, или родители-одиночки. Бог в этой церкви не был строгим. Люди слушали проповеди о прощении и любви, милосердии и мире. Дейв Файн не порицал свою паству за грехи, не пугал ее адом и котлом с кипящей смолой. Это было радостное место. Во всяком случае, так утверждал церковный бюллетень. Лена не удивилась тому, что Хэнк выбрал именно эту церковь. Он ходил на собрания анонимных алкоголиков, а рядом с этой комнатой находилось помещение, где беседовали с родителями подростков.

Лена уселась во втором ряду: она знала, что Хэнк хочет сидеть поближе к проповеднику. Ему требовалась обычная воскресная доза прощения. Перед ней сидела жена Дейва Файна вместе с двумя детьми. Слава богу, они не обернулись. Лена скрестила ноги, разгладила брюки, но почувствовала, что женщина на другом конце скамьи смотрит на ее руки. Лена поспешно убрала их и взглянула на возвышение. В центре стояла кафедра, по обе стороны от нее расходились большие, обитые бархатом стулья. За кафедрой было место для хора, а сбоку – орган. Его трубы, сверкающие как нагрудные доспехи, вздымались по стенам справа и слева от купели. В центре всего этого был Иисус, с раскинутыми руками и прибитыми к кресту ногами.

Лена отвернулась, когда Хэнк уселся подле нее на скамью. Взглянула на часы. В девять тридцать начнется служба. Она будет идти в течение часа, затем настанет черед получасовой воскресной школы. Около одиннадцати они направятся в «Ваффл-хаус». Там Хэнк съест свой ленч, а Лена подержит в руках чашку кофе. Домой вернутся к полудню. Лена займется уборкой, а потом поработает над парочкой отчетов. В час тридцать ее ждут в отделении: будут обсуждать дело Дженни Уивер. На это, если повезет, уйдет три часа. Потом приедет домой и подготовится к воскресному обеду и вечерней службе. Послушает церковный хор. Концерт продлится до половины десятого. К тому моменту, как приедут домой, Лене следовало бы давно лежать в постели.

Обдумав это, она медленно выдохнула и почувствовала облегчение, оттого что, по крайней мере, сегодня ей есть чем заняться.

– Сейчас начнут, – прошептал Хэнк.

Из ящика, прибитого к спинке передней скамьи, он вынул сборник псалмов. Зазвучал орган. Хэнк раскрыл книгу и сказал:

– Проповедник Файн хочет, чтобы ты пришла завтра после работы.

Лена притворилась, будто не расслышала, но ее мысленные часы сделали зарубку: по крайней мере, будет что делать. К тому же, согласившись на встречу, она хотя бы ненадолго задержит Хэнка в городе.

– Ли? – сказал он.

Ответа не дождался. В этот момент хор начал петь.

В ушах Лены вибрировал баритон Хэнка. Он пел «Все ближе к тебе, мой Господь». Лена не намерена была произносить слова гимна. Она водила языком по передним зубам, а глазами следила за пальцем Хэнка, двигавшимся по странице. Потом оглянулась на распятие. Лена почувствовала легкость, мистическое спокойствие. Как бы ни хотелось ей отрицать это, но в знакомых очертаниях распятия она находила некоторое умиротворение.

5

Сара ехала в темно-зеленом «БМВ-Z3» по центральной части Хартсдейла. Автомобиль она купила, повинуясь внезапному порыву, если поверить, что вещь, стоящую свыше тридцати тысяч долларов, можно купить, уступая неведомой прихоти. Когда Сара совершала эту покупку, на свидетельстве о разводе еще не успели просохнуть чернила. Ей захотелось чего-то непрактичного и броского. Модель «Z3» отвечала этому желанию как нельзя лучше. К сожалению, едва отъехав от магазина, Сара поняла, что машина не сделает ее счастливее. По правде сказать, она почувствовала себя глупо, тем более что семья с ней рассорилась. Прошло два года, но Сара все еще чувствовала смущение, когда смотрела на свою машину, припаркованную на подъездной дорожке.

Билли, кобель-грейхаунд, пристроился на пассажирском сидении. Он опустил голову, потому что в спортивной машине ему было тесновато. Билли облизывал губы, но вообще-то вел себя смирно. Глаза его были закрыты. Холодный воздух из вентилятора прижимал острые уши. Кончики губ немного приподнимались, словно он улыбался, радуясь поездке. Сара краем глаза посматривала на него: как бы она хотела, чтобы жизнь снова стала для нее простой.

Улица была почти пустой, поскольку ни один из магазинов по воскресеньям не работал. За исключением скобяной лавки и магазина «Файв-энд-дайм», большинство торговых точек закрылись уже со второй половины субботы. Сара родилась здесь, в медицинском центре Гранта. Тогда он был единственным госпиталем региона. Эту улицу она знала назубок, как любимую книгу.

Сара медленно развернулась у ворот колледжа и въехала на стоянку напротив детской клиники. Несмотря на то, что она поставила вентиляцию на максимум, ноги липли к кожаному сидению. Она приготовилась к жаре, но, открыв дверь машины, почувствовала, что зной все же чрезмерен. Даже Билли помедлил, прежде чем выпрыгнуть из машины. Он оглядел территорию парковки, возможно, жалея, что поехал с Сарой. Лучше бы остался в прохладном доме с другим грейхаундом, Бобом.

Сара вытерла лоб тыльной стороной ладони. На ней были джинсы с обрезанными штанинами, майка, а поверх нее – старая рубашка Джеффри, но ничто не могло спасти ее от горячего влажного воздуха. Дождь – даже соблаговолив пройти – оказывался бесполезным. Его можно было уподобить воде, вылитой в горящий жир. Иногда Сара с трудом вспоминала, что такое холод.

– Пойдем, – сказала Сара собаке и потянула за поводок.

Билли, как всегда, ее проигнорировал. Сара отпустила поводок, и Билли, показав худой зад, запрыгал к тыльной стороне здания. На его задних ногах были шрамы: на бегах его слишком часто ударяло воротами. Каждый раз, когда Сара видела это, ее сердце болезненно сжималось.

Билли неторопливо сделал свое дело: лениво задрал ногу на росшее возле стены дерево. Территория вокруг дома находилась в собственности клиники. Она была густо засажена. Впрочем, имелись и дорожки. Студенты бегали по ним, когда было не слишком жарко. Сара прочитала сегодня утром газету «Саванна ньюс» и узнала, что редакция советует людям беречься и не выходить на улицу без крайней необходимости.

Сара встряхнула брелок с ключами и отыскала тот из них, что подходил к задней двери. Когда она ее отворила, почувствовала, как по шее и спине потекла струйка пота. Возле двери стояла миска, и Сара налила в нее воду из уличного шланга. Билли тем временем чесал спину, валяясь кверху брюхом на газоне.

В клинике было так же жарко, как и снаружи, потому что доктор Барни – который был хорошим педиатром, но никудышным архитектором – настоял на том, чтобы южный фасад здания облицевали стеклокерамикой, тогда как известно, что этот материал притягивает жару. Сара и представить не могла, что творится сейчас в зале ожидания. У задней стены клиники можно было довести до кипения воду.

У Сары так пересохло во рту, что и речи не было о том, чтобы свистнуть собаку. Она подержала дверь открытой, чтобы Билли смог войти в дом. Он долго пил и наконец вошел. Сара видела, как он остановился посередине коридора, оглянулся по сторонам и, тяжко вздохнув, развалился на полу. Глядя на это ленивое животное, никто бы не поверил, что он несколько лет участвовал в бегах в Эбро. Лена наклонилась, погладила борзую, сняла поводок, после чего пошла в свой кабинет.

Планировка здания была типичной для большинства педиатрических учреждений. Коридор в форме буквы «L», с тремя кабинетами по обе стороны длинного фрагмента этой буквы, на короткой части – два кабинета, правда, одна из комнат использовалась как кладовка. В центре коридора – сестринский островок. Он был мозгом клиники: ведь там стоял компьютер, содержавший информацию о пациентах, и ряд шкафов – от пола и до потолка – с историями болезней. Позади комнаты ожидания – архив. Он хранил информацию о пациентах вплоть до 1969 года. Там бы надо было навести ревизию, но Саре было недосуг, а просить персонал делать то, чем сама она не готова заниматься, ей было неловко.