Читаем без скачивания Мужчины о счастье. Современные рассказы о любви - Фарид Нагим

И он был прав, и закат на Нерехте был диво как хорош, когда Гдов наконец-то возвратился с мероприятия, где социальные старики и старухи ещё долго пели вместе с ним под баян Николая Михайловича советские песни. В репертуаре было «Вот кто-то с горочки спустился», «Сиреневый туман», «Лучше нету того свету», «Давай пожмём друг другу руки», «Хотят ли русские войны», «Севастопольский вальс», «Ленин всегда живой». Старухи танцевали друг с другом. Одна из них обмахивалась для лихости платочком, а другая упала. Все испугались, как бы она что-нибудь себе не повредила, но обошлось. Один старик напился пьян и выкрикивал что-то неразборчивое, но вскоре устал и ушёл. Ушёл и Гдов, по дороге купив в сельпо две бутылки красного вина Castillos de Espana.

«Да, кругом убогость, разруха, но в сельпо продают Castillos de Espana, и кока-колу, и колбасу десяти сортов, и пивом хоть облейся, и около сельпо стоит роскошная чёрная машина «Рено Логан», принадлежащая местному олигарху Никифору, выбившемуся в богатеи из шоферов (возил председателя поссовета)», – писал он.

Гдов выпивал в одиночестве. По телевизору показывали Виктора Петровича Астафьева, который в старом документальном фильме конца девяностых ругал коммунистов, но ничего не было слышно, потому что канал «Культура» в районе санатория «Пнёво-на-Нерехте» всегда всё показывает, но только без звука. Зато различные свиноподобные физиономии с других каналов высвечивались в телеящике весьма отлично.

– Когда же наконец Путин выгонит обсевших его глупых жуликов, укравших всё, что плохо лежало, и продолжающих воровать то, что ещё от плохо лежащего осталось, включая чужие диссертации? – размечтался Гдов после принятия двух или трёх, ну, может, четырёх вкусных стаканов. – Все они всё что-то там плетут, все о родине унылую песню заводят, а мышей не ловят даже для Путина, и как бы не довели бы нас эти господа-товарищи до того самого крайнего края, за которым зияет мёртвая пустота. Ведь то, что в Украине, а также в Америке, Великобритании, Германии, Франции и других странах начальство тоже идиоты, наших идиотов вовсе не оправдывает.

– Путина немедленно из текста вычеркнуть, – распорядился он. Самоцензура, товарищи!

Интерьер в его комнате тоже был совершенно САВЕЦКИЙ: драные обои, текущий в вечность унитаз, кровать из ДСП, явно сделанная на зоне в Мордовии, когда там сидели диссиденты и другие борцы за права человека. Как будто время застыло и Гдов снова был молод, разъезжал по командировкам, жил и спал где попало.

Гдов стоял на берегу и всерьез думал, не утопиться ли ему в Нерехте.

– Рехнулись все, – бормотал он, – Интернет, колбаса, туалетная бумага, мобильники, планшеты, начальство снова разрешило молиться Богу. Всё есть, но – поздно. Весь мир уже рехнулся мало-помалу, и нет уже квалифицированного доброго старого психиатра, способного его вылечить. Рехнулись ВЕЗДЕ. По-своему поняв заветы Маркса, националисты, милитаристы и империалисты всех стран объединились, чтобы драться друг с другом чужими руками. Руками так называемого народа, который, в свою очередь, тоже рехнулся, как бы кто его ни любил, включая меня. А может, и не рехнулся, а просто-напросто «цыплёнки тоже хочут жить», и этот так называемый народ покорно делал, делает и всегда будет делать всё, что ему навяжут манипуляторы при любом режиме. Демократия? Здравствуй, милая! Демократия – это длинный поводок, на одном конце которого ошейник, а другой всегда в руках негодяев. Наверное, «перестройка» для того только и была допущена Господом, чтобы мне это понять. На фотографии этой буколической троицы – Сталин, Рузвельт, Черчилль – явно не хватает Гитлера, Муссолини, Мао Цзэдуна, а то и Николая II, Наполеона. Все они – одного помёта сволота…

«Утешает лишь то, что за моим окном снова лучится на осеннем солнце дивная Нерехта, которая чего только не видела за время своего существования при различных властях и разномастных дикарях, включая нынешних, – писал он на следующий день. – И спасибо, спасибо Господу, если хоть немножко ещё удастся мне и другим моим согражданам пожить на своей земле почти по-человечески, почти по-человечески. Ведь наше вялое счастье могло бы кончиться значительно раньше, чем в 2014 году. И всё же – вдруг да случится опять Божье чудо, вдруг да окажется, что «ещё не вечер». Что всё же удастся нам скромненько и тихонько побыть на своей земле ещё немного, а возможно, и до бесконечности, если считать, что для православного смерти нет».

И в это время мелодично зазвонил его мобильный телефон.

– Вас слушают, – сказал Гдов.

Эдуард Веркин. Прыжок

Найда сидела в коробке из-под бананов и смотрела. Михаил не отворачивался от станка, но знал, что она смотрит, она всегда смотрела. В мастерской пахло деревом, клеем, палёным маральим рогом, растворителем и самодельной восковой свечкой, которую Михаил всегда зажигал, когда работал. За зиму он нажёвывал трёхлитровую банку воска, топил его и катал трескучие и пахучие свечки.

Найда от них морщилась и чихала.

Михаил закончил с ножом, выключил наждак, повернулся к Найде. Она смотрела.

– Вот, – сказал Михаил, – ещё один.

Найда кивнула, склонила голову.

Михаил завернул нож в промасленную бумагу, перетянул шнуром, кинул в ящик.

Летом к Михаилу приехал заказчик из Москвы с двумя ящиками ножей. В зелёном ящике ножи были хорошие, но обычные, рядовые, такие продают в охотничьих магазинах. В белом лежали настоящие авторские булаты, для ценителей, для тех, кто понимает. Михаил делал рукояти. Он стал заниматься этим давно, ещё в школе приучился, и постепенно начал понимать это дело тонко и сам не заметил, как стал уже и мастером. И теперь к нему приезжали со всего северо-востока, из Финляндии, да и из Германии тоже, и сами охотники, и найфоманы, и для хорошего подарка тоже ножи брали.

Московский заказчик обрисовал – к ординарным ножам приделать просто достойные рукояти, к булатам же должны приготовиться рукояти дорогие, можно с затеями. Какие именно, заказчик указывать не стал, Михаил работал по хотению, но всегда получалось красиво. Использовал карельскую берёзу и кап, рог и бивни, иногда прессованную бересту, иногда набирал рукоять из николаевских полтинников с чётким гуртом, иногда вплавлял янтарь, а в дни весёлого настроения снабжал скучный магазинный клинок накладками из мамонтового бивня, а дорогой, на вес золота, харалуг снаряжал унылым самоварным бакелитом.

За ножи должны были хорошо заплатить.

Хотя деньги особо были не нужны, Надежда, жена Михаила, занималась пиаром, что приносило немало, но Михаил любил, чтобы в доме были ещё и настоящие, правильные деньги, добытые руками. Вернувшись со службы в пожарке, он завтракал, брал чайник и уходил с Найдой в мастерскую. После обеда заходила дочь Валька, приносила Найде печенье, смотрела, как работает отец. А он не знал, что сказать, поэтому глупо спрашивал про уроки.

Валька рассказывала про уроки, подробно и с интересом, Михаил слушал и иногда что-то спрашивал, но ответов не слышал. Валька называла Найду Няшкой и грозилась покрасить в розовый цвет. Михаил улыбался.

Найду Михаил взял тоже летом, месячную западносибирскую лайку, для охоты, для лесных прогулок, да и Вальке она сразу понравилась.

Жена Надежда против собаки не была, сказала только, что в дом собачатину не пускать, пусть в мастерской живёт, там тепло. Впрочем, долго Надежда не продержалась, и скоро Найда из мастерской перебралась в гостиную и стала там жить у печки.

– Ещё сорок семь штук, – сказал Михаил. – Сорок семь ножей – и весна.

– Опять в лес уйдёшь? – спросила Валька.

– Да, наверное…

– Найду возьмёшь?

Он достал из белого ящика клинок и стал думать. Серебряной проволокой. А потом чуть золотом между витками. Состарить кислотой. А можно не старить, все старят, это уже общее место, неинтересно. Или не кислотой состарить, а в подпол кинуть, пусть подышит.

– Ты обещал меня взять, – напомнила Валька.

– Возьму. Там далеко идти. Лет через пять возьму, когда сможешь.

– Хорошо, я запомню.

Валька смотрела на отца. Найда грызла Вальку за палец. Михаил выбирал. Всё-таки не проволока, лучше дерево. Лучше дерево и проволока.

– Я не забуду, – напомнила Валька.

Она каждый день спрашивала и каждый день обещала не забыть. Михаил готовил ножи, Найда росла, Михаил надеялся, что к апрелю она подрастёт достаточно, главное, не забывать – витамин А на корочке хлеба.

Так проходила осень. Михаил знал, что она всегда будет долгой, а зима ещё дольше, так получалось всегда.

В октябре перед самым первым снегом Найда увязалась за котом, соседским мохнатым сибиряком, и он увёл её под колёса проезжавшей фуры. Не мучилась, сразу умерла. Михаилу сказал соседский мальчишка, он возвращался из школы и видел.

Михаил закопал её на лесной опушке и яму выбил глубокую, наверное, по пояс. Земля уже остыла, и Михаил, ломая её, сбил кожу с рук. Никаких камней ставить не стал, просто и ровно, ничего не было.