ни в одном глазу! На столе перед ней — коробка духов.
— Приготовил тебе презент, Валя, и забыл. Прости.
— Господи, Володя, опять «Высокий замок»! Уже пятая коробка!
— Я не виноват, что лучших нет в магазине. И эти, спасибо, девчата вынесли из подсобки. Ничего, пригодится. Лей, не жалей.
— Думала, спишь давно.
— Не спится, Валюша. — Он сел возле нее на кровать Алены. — Рад за тебя. И свое мучит.
— Все же отбирают у тебя Сергея Шулейко?
— С одной стороны, они правы, Валя: Сергей Антонович — стоящий человек, но с другой… Он агроном, понимаешь? Всеми фибрами души агроном! Какой из него выйдет секретарь парткома и выйдет ли — пока вопрос. А вот что прекрасного агронома потеряем — несомненно.
Валентина тихонько погладила мужа по плечу: зря она ворчала на него про себя, Володька такой уж есть.
— Он сам — согласен?
— Ни в какую! Столько, говорит, задумали, начали, и уходить! И Лидия Ильинишна против! Дом отгрохали, век собирались тут жить!
— Такого зоотехника, как она, тоже поискать. Хотя ты когда-то не очень верил в это ее призвание.
— Не подкалывай, Валюша… Заберут сразу двух главных специалистов, и каких! Без ножа зарежут. А заберут!
— Стой на своем, не сдавайся.
— За это «на своем» я сколько уже получил выговоров? — горьковато усмехнулся Владимир. — Стоять, конечно, буду, но начальство есть начальство… Чуть-чуть стали налаживать кормопроизводство, и пожалуйста! Кто только им эту мысль подбросил? Просто не укладывается в голове!
Медленно и гулко пробили в углу гостиной часы-шкаф.
— Час ночи, — констатировал Владимир. — Итак, я бодрствую уже девятнадцать часов… Как ты думаешь, жена, когда-либо потомки заинтересуются тем, что заставляло нас работать по шестнадцать и больше часов в сутки? — Откинулся на подушку, сцепив на затылке ладони. — Стремление сделать больше и лучше, возможность сделать… поиск новых путей… Человек всегда жаждет объять необъятное. И этим богата жизнь. Сейчас я думал о нас с тобой. — Приподнялся, взял ее ладони в свои Владимир. — Знаешь, если бы не ты, я бы не мог столько отдавать работе… Понимаешь, все председатели, которых я знаю, жалуются, что жены заели их упреками, а ты…
— Я сегодня все вспоминаю свои первые шаги в школе, — задумчиво сказала Валентина. — Вспоминаю маму… мы с ней жили друзьями, не мешая, а помогая друг другу. И у нас с тобой так же: нет мелкой опеки, мелкой житейской ревности.
— Бывало, сшибались лбами, — улыбнулся он.
— Ну, так по делу!
— И ты вечно влюбляешься — то в учеников, то в родителей, то в приезжего лектора!
— Не издевайся, Володька! — дернула его за светлый вихор на макушке Валентина. — К Бочкину ты меня ревнуешь, да.
— Было когда-то. Но потом я узнал Василя, понял тебя… От Алены нет письма?
— Нет. Ты же знаешь, когда все хорошо, она пишет редко. Так устроен мир. И дочь наша тоже.
— Странно, что подруга твоя не позвонила, Лера.
— Может, еще не узнала.
— Чтобы она не узнала? Вот уж чему не поверю! Ну, идем все же спать. Завтра с утра планерка, потом в область, насчет этих балок…
Валентина уже легла и свет потушила, когда вдруг отчаянно, по-ночному звонко затрещал телефон.
— Двенадцать-ноль-три? — издалека переспросила телефонистка. — Вас вызывает Белогорск.
И тут же, прямо в ухо Валентине, взволнованно закричала Лера:
— Поздравляю, Валенька, с высоким званием! Когда приедешь сюда, к нам? Я по тебе страшно соскучилась!
— Ты когда приедешь, Лера? Обещала все лето!
— О, летом мы с мужем были на Волге, чудесно! А теперь книга… пока не отошлю рукопись в издательство, с места ни шагу!
— Ну вот, ты всегда так — обещаешь, а потом ни шагу!
— Приезжай сама! Твой благоверный спит уже?
— Нет. Мы с ним объяснялись сейчас. В любви.
— В любви? — весело кричала Лера. — Тогда привози его с собой! Или не вытащишь, сидит прочно?
— Да он все время на колесах! — расхохоталась в трубку Валентина. В ней билось что-то легкое, молодое — как всегда, при общении с Лерой, хотелось озорничать, петь, отколоть веселую шутку… Но в трубке прозвучало вдруг отрешенно:
— Ваше время кончилось. — И голос Леры исчез, растаял в невидимой за шторами глубокой ночной тьме. Валентина, положив трубку, с удовольствием нырнула под одеяло, прислушалась: Володя спит. Да еще как крепко! Закрыла глаза и словно опять шагнула в другое измерение, в иное время, давно исчезнувшее, ушедшее, однако тесно сплетенное со всем сегодняшним. Время, когда она рождалась как учитель. Мучительно, трудно рождалась.
10
На другой же день Чекмарев пришел к Валентинке в класс.
— Да, — сказал после урока, когда ученики выбежали в коридор, — вы действительно, так сказать, барахтаетесь — в некотором смысле. Подать материал можете, но заставить учеников работать… В общем, пойдете в Никольское, к Варваре Прокофьевне Репиной. Работает там сорок лет. Васарина пусть идет с вами, у нее день пустой, нечего зря околачиваться.
И вот они идут с Катей в Никольское. Выйти пришлось еще затемно, и сейчас впервые на глазах у Валентинки рождалось раннее сумеречное утро. Ночью вьюжило, дорогу угадывали по вешкам — еловым веткам, расставленным кем-то по обе стороны пути. Ветер с разбегу набрасывался на рыхлый еще снег, взметая и рассеивая его мелкой пылью. За припорошенной щеткой елового леса вспыхнули первые проблески зари. Поникшие у дороги березы стали вдруг сиреневыми, потом, начиная с верхушек, порозовели и наконец засверкали нетронутой белизной.
— До чего хорошо! — повернулась Валентинка к Кате, которая шла позади, укутавшись в цветастую шаль, — один нос и видно.
— Чего хорошего? — недовольно отозвалась Катя. — Ветрище, холод. Только наш свихнутый Чекмарь и может послать в такую погоду. Не понимаю, чему ты радуешься.
— А я не понимаю, чего ныть без толку. Вон, видишь елочку? — кивнула Валентинка на выглянувшую из сугроба верхушку. — Снегу на нее навалилось, уйма. А она не сдается, тянется к небу. Ну, чего ты киснешь? Разве от этого легче жить?
— Ни от чего не легче. — Катя пошла рядом с Валентинкой, загребая снег большими, домашней катки валенками. — Я, может, тоже сначала, как и ты, в небо глядела. Да живем-то мы на земле. Кончатся мои два года после института, уеду я отсюда. Дураков нет молодость в глуши хоронить.
— А ты не хорони. Это ведь и от нас самих зависит.
— Через месяц не то запоешь, — сердито сказала Катя. Немного погодя спросила: — Тебе Леонид Николаевич нравится?
— Перов? Не знаю. — Валентинка пнула ногой лежащий на дороге катыш снега: совсем как мяч для лапты. — А что?
— Так, ничего.
Никольское — с полдесятка изб, небольшая, тоже бревенчатая, школа — пряталось в еловом бору. Во Взгорье школа
