– Привет, Машка! – поздоровалась она только с Ларионовой, будто Димы на скамейке не было.
– Привет, Эля! – ответила Машка, напрочь позабыв о Диме.
– Ты куда сейчас?
– В Аква-парк.
– Ия туда же! Пойдём вместе?
– Пойдём.
И девчонки пошли со двора, даже не попрощавшись с Похмелкиным.
– Я тут у Димки Похмелкина два яблока выдурила, – сказала Машка, как только они завернули за угол дома. – Хочешь?
– Давай!
Дима проводил девчонок взглядом, а когда они скрылись за домом, вскочил со скамейки и, сломя голову, побежал домой. За ним с воем и обиженным мявом устремился Васька, незаслуженно, по его мнению, сброшенный с колен предметом своего обожания.
Дома Похмелкин не мог найти себе ни места, ни дела. В преддверии неизбежного прихода Машки, он то бросался убирать в комнате, то накрывать на стол, то к зеркалу, чтобы посмотреться и лишний раз пригладить на макушке упрямо точащий хохол, зализанный котом Васькой. Васька, пару раз попавшийся под ноги, на всякий случай забрался в кресло и оттуда неусыпным взором наблюдал за лихорадочно мечущимся по квартире хозяином. Не нравилось ему поведение Димы, и сердце кота ревниво вещало, что не к добру всё это.
Прошло больше часа в нервном ожидании, и когда наконец-то тренькнул дверной звонок, он прозвучал для Димы торжественным сигналом фанфар, извещающим о том, что его серая никчемная жизнь с этого момента кардинально изменится. Заоблачное счастье и вечная любовь ждали его за дверью.
Похмелкин бросился в коридор и начал непослушными пальцами открывать замок. Вслед за ним в коридор выскочил кот и зашипел на дверь, брызгая слюной. Он ни с кем не хотел делить своего хозяина.
Дима распахнул дверь во всю ширь… и улыбка застыла на его лице посмертной маской.
На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла Аэлита Марсова. Кубышка. Её плоское веснушчатое лицо светилось, бесцветные невыразительные глаза с обожанием смотрели на Диму.
– Дима… – прошептала она и шагнула через порог. – Дорогой мой…
– Не-е-ет… – стоном вырвалось у Димы из горла, он отступил и почувствовал, как волосы на голове становятся дыбом, а всё тело покрывается гусиной кожей оторопи. – Не-ет…
– Да, Дима, да… – прошептала Кубышка.
Она протянула к нему руки, и Дима с ужасом увидел, как они начинают вытягиваться, кожа на них лопаться, и сквозь неё проступает что-то голубое и блестящее.
Васька дико заорал и бросился на трансформирующуюся инопланетянку. Но ничего у него не получилось. Откуда-то из-за спины Аэлиты стремительно вынырнула голубая псевдоподия, схватила кота, швырнула на лестничную площадку и с треском захлопнула дверь.
– Нет… – беспомощно прошептал Дима, отступая. Почувствовав, что спиной упёрся в стену, он закрыл глаза.
Последним, что ещё услышал и воспринял Дима, было то, как за дверью, раз за разом ударяясь о неё, с жутким, почти человеческим воем бесновался обездоленный кот. А затем голубые псевдоподии дотянулись до Похмелкина, нежно обняли и оторвали от пола.
…Этой ночью Дима наконец-то узнал, что такое неземная всепоглощающая любовь. В полном смысле – внеземная.
Мила Коротич
Запах кротезианских сосен
Рассказ
Был чудесный летний вечер. Оранжевый. Зрелый. Полный покоя и достоинства. Лето перевалило за середину. Позади остались и сумасшедшая, яркая молодая зелень июня, и полуденная трепещущая жара июля. В запыленных кронах августа уже кое-где появились пожелтевшие листья, словно ранняя седина. Близился сентябрь. Но аромат лугов и летних приключений еще не выветрились из легких и мозгов всех, кто пережил это лето.
Янтарное солнце нагрело кротезианские сосны, и успокаивающий аромат хвои был щедро разлит в воздухе. К смолистому духу примешивался легкий оттенок дыма.
Мальчик воображал себя индейцем, ориентирующимся в джунглях по запаху. Он и на самом деле мог бы пройти по своему пути с закрытыми глазами. Много раз за нынешнее лето приходилось ему обходить вот эти кусты орешника и шиповника, перебираться через поваленное дерево, перепрыгивать засыпанный позапрошлогодними иголками овражек. Здесь он знал все шорохи, запахи и звуки. Сейчас он хотел скорее ощутить на своем лице прохладу лесного ручья и услышать его журчанье. Запах рыбной похлебки мальчишка уже давно почувствовал – не заблудишься.
Они часто бывали здесь: дед, мама и он. Когда была жива бабушка, а у отца еще было время для отдыха, они бывали здесь всей семьей. Здесь, на мысу, корни сосен торчали змеями в белом песчаном откосе, ручей стекал в сине-зеленое море, растекаясь рукавами, а тонкий слой дерна, смешанный с иглами и прелыми шишками, служил мальчику пушистым пледом. Мальчик любил посидеть на краю откоса, свесив ноги, а потом оттолкнуться и помчаться вниз к волнам, увязая в песке почти по колено, помчаться навстречу отцу и деду. В садке у них всегда билась свежая мелочь «на ушицу», из той, что можно есть, не боясь потом болеть животом. Мама рассказывала, что на почве любви к рыбной ловле ее «двое старших мужчин» и подружились. «У них три точки соприкосновения – я, ты и рыбалка, – говорила она сыну, смеясь, – больше ничего».
До поляны – пара метров, заросших мелкими колючками, похожими на белую дедушкину щетину. Мальчик притаился в кустах, решив, что выскочит из чащи внезапно и бесшумно, как индеец. Оранжевые ягоды болтались у него перед носом. Он был недосягаем для шипов и колючек в своих парусиновых штанах, да и давно не обращал внимания на мелкие ссадины. Сквозь ажурную сетку переплетенных стволов и листьев мальчик видел залитую щедрым августовским солнцем поляну и слышал самые родные голоса. Мама и дед сидели на поваленном дереве. Ему были видны лишь их спины, согнутые, словно придавленные общим грузом и оттого удивительно похожие.
– …это будет продолжаться. Я сама чувствую себя, как на расстреле, словно беру чужое. А мы ведь даже сосны эти им привезли!
– И сосны очень быстро прижились. Растут со скоростью бамбука. Как здесь и были, верно, дочка? И шиповник с орешником, – дедушка потянулся, разминая плечи. – Красота ведь…
– Ага, как и наши технологии. Тут до войны только местная пикла на камнях еле теплилась, а потом еще десять лет рекультивацию проводили, воронки заращивали. А сейчас прям Рижское взморье… – мама не умела тормозить ни на катере, ни в беседе. Водить технику ей не разрешали ни папа, ни дедушка. И правильно! – Папа. Не пытайся сбить меня с толку. Я всегда была упорной девицей, – маму точно не переспорить. Владик знал по собственному опыту… – Может, ты все же поедешь с нами? Там никто не посмеет… за «Амурские волны» прищемить пожилому человеку пальцы! Пожилому землянину! Таирцу какому-нибудь, например, она бы так не сделала.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
