Якоби. Ян, дорогой, прости! Я вышел в твоих тапках на улицу и перемазал их.
Он разувается. Тщательно набивает трубку, а закурив, просит стакан воды и залпом осушает его. Берет на колени таксу, гладит по голове. Долгое молчание.
Якоби. Ну и народу в лесу! Все ждут благоприятного момента, выслеживают, караулят. Я вот иной раз думаю: а что они со мной сделают? И, честно говоря, эта мысль меня пугает. Собственно, у них нет причин пытать меня, я никаких секретов не знаю. Но при всем при том пыток мне, наверно, не миновать.
Снова молчание. Ян опускается на дровяной ларь. Эва подпирает голову рукой, глядит во тьму.
Якоби. Испугались? (Смеется.) Прошу прощения, шутка. Не такой я дурак, чтоб пойти сюда, ничего заранее не проверив. У нас по всему этому сектору патрули. Да и чистки были весьма результативны. (Зевает.) В общем, опасности никакой, ни для вас, ни для меня.
Он наливает себе коньяку, смакует — медленно, с наслаждением. Опять молчание.
Якоби. То, чем я по необходимости занимался весь последний год, легло, как я понимаю, на мои плечи грузом вины. И от наказания мне не уйти, я знаю. (К Эве.) А ты веришь, что существует преступление и наказание?
Эва. Нет, не верю.
Якоби. Некоторых людей прямо-таки влечет к собственным палачам, я сам видел. Обнаружение, разоблачение и наказание обладают какой-то странной притягательной силой… Я вам надоел.
Ян. Ничуть. Продолжайте.
Якоби. Дело в том, что, пока говорю, я размышляю. А ведь большей частью я молчу, поскольку сижу в одиночестве. Стало быть, и мыслей никаких. Можно задать вам один вопрос? Вы друг другу сопереживаете? Ну что смотрите на меня с дурацким видом? Как сказал, так оно и есть. Кто вы — две абстракции, которые мельтешат одна возле другой, берут друг друга в оборот, разговаривают, или живые существа, постоянно чувствующие тепло друг друга?
Осушив рюмку, Якоби поднимается, ставит таксу перед собой на стол. Идет к Эве, просит ее ощупать его голову, лоб, глаза, нос, рот. Расстегивает рубашку, прикладывает ее руку к своей груди. Потом поворачивается к Яну, склонив голову, с минуту крепко сжимает его руки.
Якоби. Когда от них разило страхом, я мог это понять, войти в их положение. Но не настолько, чтобы это меня сковывало. Всего раз-другой я сопереживал, ощущал человеческую близость. И всегда в соединении с болью. У вас тоже так?
Эва. Нет, у нас не так.
Якоби серьезно кивает, словно его теория получила подтверждение, и, пошатываясь, выходит в тамбур. Стоит, смотрит в лестничное окошко. В густеющих сумерках его фигура вырисовывается неясным силуэтом.
Якоби. Об этом нельзя говорить вслух. Все кажется таким фальшивым. Почти непристойным. Да, говорить тут нечего. Спрятаться некуда. Ни тебе оправданий, ни отговорок. Только великая вина и великий ужас. А с ними запах.
Начинается снегопад. Беззвучная тишина. Керосиновая лампа погасла, крохотные помещения наполняются сумраком. Ян засыпает, усталый от волнений, одурманенный коньком. Голову он уронил на руки и спит, сидя за кухонным столом. Эва расхаживает по кухне, прибирает, наводит порядок.
Якоби. Снег пошел.
Эва что-то отвечает, продолжая спокойно расхаживать туда-сюда. Якоби провожает ее взглядом.
Эва. Думаю, тебе пора домой.
Якоби. Чувствовал я, что погода переменится, недаром ноги ломило. Эва, поди-ка сюда на минутку. Я тебе кое-что дам.
Но Эва не идет. Она в соседней комнате (это квадратная каморка со старинной мебелью и зеркалом в золоченой раме на стене).
Эва прилегла на раздвижной софе, подложив локоть под голову и перебирая пальцами пряди волос. Она дремлет, сосредоточенная, неподвижная. Якоби подходит к столу у окна, выкладывает из кармана пачку банкнотов.
Якоби. Здесь двадцать три тысячи. Мне хочется, чтоб ты их взяла.
Эва. Не возьму я твоих денег.
Якоби. Ну не будь дурочкой. Ты просто моя наследница.
Он уходит за коньяком и рюмкой. Она глядит ему вслед, потом отворачивается к стене. Через несколько секунд он возвращается. Садится в низкое плетеное кресло.
Якоби. Третьего дня я навещал сына, он сейчас в отпуске. У них младенец, год семь месяцев. Мальчонке пора было спать, и отец кормил его перед сном из большущей чашки молочным супом, а он сидел, прижавшись к широкой отцовской груди, — ну точь-в-точь обезьяний детеныш! Как наелся, так сразу и уснул.
Эва поворачивает голову, смотрит на него.
Якоби. У моей жены случился выкидыш. Много лет назад. Вечером на троицу я забрал ее из больницы, и мы поехали пароходом к себе на дачу. Стоял теплый, солнечный майский день. Рука об руку шагали мы знакомыми лесными тропками. Тишина, птички поют-заливаются. Мы почти не разговаривали, но были так близки друг другу, как никогда — ни до, ни после.
Эва молчит, неотрывно глядя на него.
Якоби. Несколько лет назад у меня умерла мать. Старая была, и сердце больное. Однажды воскресным утром мне сообщили по телефону, что она тяжело захворала. Я сразу поехал к ней. Вхожу в гостиную, а навстречу мне врач. «Можно мне к маме?» спрашиваю. А врач отвечает: «Ваша матушка только что скончалась». Потом я целый час сидел возле нее, сидел и смотрел. На указательном пальце у матери белел кусочек пластыря. Иногда мне чудилось, будто она дышит.
Эва молчит, по-прежнему глядя на него.
Якоби. Н-да, в сознание проникает не столь уж и многое. Крики — вот что слышно. Если б это убеждало. Знаешь, почему я взялся за эту работу? У меня был выбор. А я боялся фронтовой службы.
Эва неотрывно глядит на него.
Якоби. Ты жалеешь?
Эва. Нет.
Он с мольбой протягивает руку. Но она будто и не замечает, садится, приглаживает волосы.
Эва. Подумаю об этом, и до того иной раз страшно станет. Вот и стараюсь не думать. Прежде я никогда не обманывала Яна.
Он хочет поцеловать ее, но она, низко наклонив голову, тихо говорит: «Не здесь», берет его за руку и ведет на улицу, через двор, где в сумраке серо-белыми пятнами отсвечивает пороша.
Они входят в теплицу, устраиваются, на куче старых мешков.
Ян, пьяный, сонный, бродит по дому. Зовет Эву, негромко, несчастным голосом. У него болит зуб. Разыскав какие-то порошки от головной боли, он проглатывает один, запивает коньяком. Тревога все больше завладевает им. На столе в комнате он обнаруживает деньги. Минуту-другую стоит с пачкой банкнотов в руке, изнывая от беспокойства. Потом, запихнув деньги в карман, выходит на крыльцо и видит на снегу следы. Не зная, что предпринять, он возвращается в дом, садится на кухне за стол, допивает коньяк, временами поскуливая, точно побитый пес, потом идет наверх, ополаскивает лицо холодной водой, зябко ежится, натягивает еще одну фуфайку, бросает взгляд в окно. Ложится на кровать, стуча зубами от озноба, укрывается одеялом. Жалобно шепчет: «Эва, Эва, Эва…» Бормочет: «Сволочь Якоби… Я сам виноват».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
