гостиной беседует ее отец. Он говорил Сефане о том, что та плохо заботилась о его дочери и что он забирает девочку обратно. Ей даже привиделась ее подруга Батуль, она принесла ей восточных сладостей. Батуль со школы совсем не изменилась, у нее только не было одной руки, совсем как у куклы Тамы.
Лихорадка просто играла с девочкой.
Никто не зашел, чтобы поддержать Таму, никто не вытащил ее из этого ада. Чуда не произошло, и в начале третьего дня Сефана заявила, что девочке лучше и что ей надо приниматься за работу. Так что Тама умылась и оделась. Несмотря на ужасную усталость, блестящие от жара глаза и боль во всем теле.
Сефана очень взвинчена и говорит, что служанка заразила почти всю семью.
– Это Фадила, а не я, – ответила Тама. – У нее температура поднялась за день до меня.
– Почему ты постоянно все валишь на других?! – заорала Сефана.
– Не знаю, как я могла чем-то заразиться, если я никуда не выхожу.
У Сефаны закончились аргументы, поэтому она дала Таме пощечину и покинула кухню.
Шарандон лежит в лежку уже три дня, Эмильен тоже. Фадила встает, но пока еще не ходит в школу. К ним, однако, пришел врач и выписал кучу лекарств. Тама думает, что они не такие выносливые, как она, и эта мысль наполняет ее некоторой гордостью. А еще одна мысль – о том, что они страдают, – приносит ей очевидное удовольствие. Пока она стирает и развешивает накопившееся за дни болезни белье, Тама надеется, что ее не накажут за такие плохие мысли.
Накажут… а кто ее может наказать?
Она всегда слышала, что существует некий Бог. Где-то там, наверху. Ей о Нем иногда рассказывала тетя Афак. «Он знает все, что мы делаем, угадывает каждую нашу мысль, судит за каждое наше действие».
Если Ему известно, что она здесь переживает, то почему Он не вмешивается?
Может быть, она слишком незначительна для того, чтобы Он обратил на нее внимание. Но разве не Богу дано разглядеть то, что не видно человеческому глазу?
Или Его просто-напросто не существует. Совсем.
* * *
Я три раза стучу в дверь, забираю поднос, который поставила на пол, и вхожу в комнату. Шарандон лежит в постели, его голова утопает в мягкой подушке.
Он и правда неважно выглядит. Еще хуже, чем обычно. Лицо осунулось, под глазами – фиолетовые круги. Я спрашиваю себя, так же ли я выглядела, когда болела.
Нет, я не могла быть такой уродливой, не может быть!
Сефана приказала мне отнести ему поесть чего-нибудь легкого в спальню, потому что «бедняжка» Шарандон не может встать.
Как только я вхожу, он сбрасывает одеяло и садится на край матраса. На нем только трусы, что меня очень смущает. Мне уже приходилось сталкиваться с ним, когда он выходил из ванной комнаты, но я впервые вижу его в спальне практически голым.
Я ставлю поднос рядом с ним на кровать. Он меня не благодарит. Хотя спасибо я от него никогда не слышала.
– Где моя жена?
– Она поехала в магазин, – отвечаю я. – Вам чего-нибудь еще?
– Подай телефон, – бурчит он.
Я беру телефон, который лежит на комоде, и приношу его. Думая, что он его уже держит в руке, я ослабляю хватку. Телефон падает на паркет. Я быстро его поднимаю, и он вырывает телефон у меня из рук.
– Могла бы хотя бы извиниться, мелкая тварюга! – говорит он, проверяя, что его ценный айфон работает.
Да, я могла бы извиниться. Но, как ни странно, я не могу произнести ни слова. Хуже того – я пристально на него смотрю.
Не знаю, почему я так поступаю. Вероятно, потому, что мне так хочется. Хочется, и все. И контролировать это невозможно.
Наверное, потому, что он назвал меня «мелкой тварюгой». Хотя я привыкла, что меня обзывают и он, и все члены его семьи.
Он поднимает голову и натыкается на мой взгляд. По его глазам я понимаю, что мой взгляд ему совершенно не нравится. Я чувствую, что ситуация становится взрывоопасной. Несмотря на это, я продолжаю смотреть на него с вызовом.
Он хватает меня за запястье и резко тянет к себе. Поскольку он сидит, наши лица находятся на одном уровне.
– Опусти глаза, – приказывает он.
– Я не «мелкая тварюга».
– Заткнись. Опусти глаза.
У меня в голове криком кричит голос:
Слушайся, Тама. Слушайся, иначе он тебя прибьет.
Потом голос замолкает, его место занимает ярость.
– Я не «мелкая тварюга», месье.
Неожиданно он улыбается. Ужасной улыбкой.
– Нет, ты просто мелкая «прислуга»… Ты ноль на самом деле. Просто ноль.
Моя ярость усиливается. Осторожность забыта. Я стараюсь освободить руку, но он лишь крепче ее сжимает.
– А вы тогда кто? – спрашиваю я.
Мне в голову приходит одно слово. Вернее, ругательство, которое я выучила здесь, в этом доме, слушая, как разговаривают мои палачи.
– Сволочь, наверное.
Улыбка Шарандона пропадает. Он выкручивает мне правую руку, слышится страшный хруст. Я кричу, потом падаю на колени. Он хватает меня за волосы.
– Еще раз так со мной заговоришь, убью! – говорит он тихо.
Он поднимается, чуть спотыкается и протягивает одну руку к двери, а другой по-прежнему крепко меня держит. Когда я слышу, что в замке поворачивается ключ, место ярости занимает страх. Я зашла слишком далеко. Он будет меня бить, может быть, убьет. Но, в конце концов, разве не этого я хочу?
Он возвращается, садится напротив меня, закидывает мне голову, выворачивая шею.
– Хочешь поиграть, мелкая шлюшка? Я научу тебя вежливости, вот увидишь…
Последним усилием воли, а может быть, просто инстинктивно я снова пытаюсь вырваться. Но он намного сильнее меня… Битва проиграна с самого начала. Одним движением он прижимает мою голову к своим трусам, другой рукой вытаскивает член и тычет мне в лицо:
– Открой рот…
Я отворачиваю голову, чтобы избежать этого отвратительного контакта. Он снова выворачивает мне шею:
– Открывай рот, шлюха!
Когда я отказываюсь, он дает мне пощечину, потом еще одну.
– Пришло время впрячь тебя в кое-что еще, кроме уборки, – говорит он и мерзко ухмыляется.
Я начинаю дрожать, плакать.
– Что, перестала храбриться, да? Открывай рот, не то глаза выколю…
Вдруг кто-то барабанит в дверь. Шарандон застывает на месте, но меня не отпускает. В коридоре раздается голос Фадилы.
– Папа?
– Что? – рычит он.
– Подойти к Эмильену! Мне кажется, ему совсем плохо!
– Иду…
Фадила пытается открыть дверь.
– Иду, говорю тебе! – орет ее отец.
Он пристально смотрит на меня.
– Скоро увидимся, – произносит он тихо. – И не
