Читаем без скачивания Девушка в черном - Лилли Промет

— Куда она смотрит? — спросили они про луну, но Саале не знала.

— Просто так, — сказала она.

Но дети не соглашались. Детей никогда не удовлетворяет неопределенный ответ.

Затем они хотели собаку. Голубую. И спрашивали:

— Скажи, из чего сделана собака?

— Все, что есть на земле, создано богом, — отвечала Саале.

И разве же это не так? Кто же создал все, если не бог? Мать всегда предостерегала Саале против мира, который разрушает веру. Но для этой непонятной деревни, бунтовавшей из-за своих рыбных проблем, бог был только пустым, привычным словом. Людям не было никакого дела до Саале и ее веры. Может верить или не верить! Они были спокойными и веселыми и ежедневные хлеб и рыбу всегда сдабривали хорошей порцией шуток.

Вчера Кади с серьезным лицом рассказывала, будто Ионас Тощий поймал такую огромную рыбу, что, когда тащил ее через деревню мимо окон, во всех домах неделю было темно. И Кади даже сообщила, в какой день это случилось и который был час.

Когда-то Саале была потрясена, услыхав, как сплетничали о брате Линде. В молитвенном доме то и дело возникали злые слухи и о мирских делах, и о друг друге. Когда же их выясняли и обнаруживалась ложь, оправдывали себя тем, что бог дал возможность даже сатане ввести в соблазн Иисуса…

Саале приехала сюда, в одиноко стоящий на берегу моря дом, чтобы скрыться от людей. Но теперь ей казалось, что она сама себя замуровала.

Туманным утром две темные женские фигуры, провожаемые резким криком чаек, шли через пустошь, удаляясь от моря. Вскоре женщины вышли на дорогу, которая снова тянулась вдоль моря. По другую руку, выступая из тумана, зеленело поле.

Саале шагала следом за Кади, не отрывая глаз от земли. Они проделали большую часть пути, прежде чем показались низкие помещения для засолки рыбы и холодильники. Не было ни ограды, ни ворот. Вдоль стен громоздились пустые бочки и ящики, а широкие двери были распахнуты настежь. И еще виднелись маленькая конторская будка и пристань с длинными желобами для рыбы. Все это вместе называлось рыбным цехом. Он стоял боком к морю, открытый ветрам, которые никогда не стихали.

В конторе только спросили и записали ее имя и фамилию. Заработок зависел от работы самой Саале, и было ясно, что он не может оказаться большим. Но Саале в это время думала совсем о другом. От волнения у нее вспотели ладони, и она боялась, что, уходя отсюда, придется прощаться за руку.

Выйдя из конторы, Саале ничего не помнила, кроме маленького столика с телефоном, железной кровати, застланной серым одеялом, и еще что комната почему-то была протопленной.

Когда они пришли в коптильню, работа шла уже полным ходом.

В первом помещении с голым цементным полом в больших автоклавах кипятились консервные коробки, и автомат капал масло в коробки для шпрот, которые приближались к нему сами. В соседнем помещении из коптильной печи вынули решетку со сверкающей золотистой салакой. На длинном столе женщины сортировали свежую рыбу, насаживая на металлические прутья; на другом столе укладывали в светлые ящики вынутую из печи теплую копченую рыбу.

Саале пристроилась рядом с Кади за длинным столом и смотрела вокруг осторожными кошачьими глазами. Ее окружали спокойные, загорелые женщины и, казалось, безразличные ко всему молодые девушки. Никто не выказывал к Саале того особенного интереса, которого она опасалась, представляя свое появление в цехе.

Кади показала ей, как следует выбирать салаку и как нанизывать на прутья. Ничего сложного, любой дурак справится! Но пальцы были неловки от волнения, а рыба — холодной и скользкой. Пока Саале возилась с одним шампуром, другие работницы нанизывали уже по три-четыре. Но никто не обращал на Саале внимания, только Кади подавала ей ободряющие знаки глазами.

Когда они возвращались домой той же дорогой, какой шли на работу, Саале увидела большое зеленое поле и спросила:

— Что это за трава?

Кади ответила, что это вовсе не трава, а зеленя.

— Странно, утром этого не было, — сказала Саале и поинтересовалась: — А сколько человек там работает?

— У нас-то? Больше ста.

— Так много?

Саале не смогла бы говорить об этом дне даже с Танелом. Ей самой не было ясно, какой это день. Во всяком случае, среди серых, холодных рыб и спокойных, будничных лиц ее волнение погасло и улеглось.

Только одно могла она признать: все вышло гораздо проще, чем она думала. И теперь она испытывала такое чувство облегчения, словно сняла с души тяжкий груз.

Когда Кади спросила Саале, почему она усмехается, девушка ответила, что ее рассмешило, как умно сами двигаются консервные коробки, останавливаются, ждут и, заправившись маслом, торопятся дальше.

Вечером пришел Танел.

— Значит, тебе нравится? — спросил он.

И Саале ответила:

— Да, понравилось.

— А что тебе понравилось?

Саале пожала плечами:

— Я еще не знаю.

Танел понял: дальше спрашивать бесполезно. Из Саале не вытянешь ни слова. От нее можно было услыхать что-нибудь только тогда, когда она сама хотела говорить.

За это время Танел почитал Библию и собирался теперь потолковать с Саале. Сегодняшний день был не совсем подходящим для этого. Танел не знал, как подступиться к разговору и для начала спросил о стеклянном шарике:

— Интересно, как это сделано?

Саале взяла шарик из рук Танела и с недовольным видом положила его обратно на комод.

— Зачем тебе знать, как что сделано?

Тогда Танел объявил, что он уже прочел кое-что из Библии и выложил свои знания…

Что Адам прожил 930 лет, а сын Адама Сиф — 912. Что народ иудейский шел из Египта в землю Ханаанскую 40 лет и что Иисус исцелил девять прокаженных иудеев и одного самаритянина.

И Танел спросил у Саале:

— Скажи, почему же он не исцелил всех остальных? Мир бы освободился от этой страшной болезни. И скажи мне еще: если все происходит по воле божьей, почему же в священной земле шестая часть населения были слепцы?

Саале долго молчала, потом спросила:

— Ты только для этого читал Библию?

— Я хочу знать, — ответил Танел.

Но мама всегда учила Саале: никогда не спрашивай, никогда не сомневайся, ты должна только верить!

Теперь Саале следовало бы возненавидеть Танела, но она была не в состоянии даже рассердиться, лишь повернулась к нему спиной.

У Саале отросли довольно длинные волосы; они падали прямыми и неровными прядями на шею и грудь, но Саале не решалась пойти в деревню, чтобы подстричь их.

— Мне нравятся твои волосы, — сказал Танел. — И твои глаза… — продолжал он, — и вся ты…

Саале бросило в жар, она впервые ощутила страшную слабость и сказала с трудом:

— Не говори такие гадкие вещи.

Танел подошел к ней сзади, и она почувствовала его губы на своем затылке. До сих пор Танел ласкал ее только глазами.

— Что же тут гадкого… Саале? — взволнованно спросил парень и теперь уже поцеловал Саале по-настоящему.

— Кади войдет!.. — воскликнула девушка испуганным шепотом.

— Не войдет…

Она знала: это ужасный грех, но была не в состоянии противиться.

Она уже знала наперед, что не сможет больше сопротивляться ни одному искушению. Она хотела, чтобы Танел любил ее. Сама хотела. Это желание вытесняло из нее страх перед богом.

Под утро она успокоилась и словно со стороны стала с каким-то жестким, ясным сведением счетов смотреть в прошлое.

Разные картины проходили перед ее мысленным взором.

…Город был велик, но ей некуда было идти. С чемоданом в руке, тем самым, который выставила за дверь Альма, она брела по улицам. Уволенную из детского сада не спросили, есть ли у нее куда идти.

А если тебе некуда идти, вечерний город в огнях печальнее всего.

Сначала Саале ходила по многолюдным, затем по пустеющим и, наконец, по совсем пустым улицам. Какие-то сопляки с сигаретами во рту преградили ей дорогу, но она сумела убежать. Кошки с горящими глазами неподвижно сидели на лестницах и в воротах, хотя им-то было куда идти.

Саале направилась в молитвенный дом. Она не пошла бы: ей не хотелось встретить там Альму. Когда Саале вошла, пели последний псалом в сопровождении мандолин. Веселая песня благодарности богу показалась совсем чуждой — раньше ей так не казалось.

Пока длилось пение, Саале рассматривала окна молитвенного дома. После смерти мамы она стала глядеть на них совсем по-другому. Она хотела увидеть, такие ли они прозрачно чистые, как тогда, когда мать мыла их. Теперь окна были темными.

После моления она подошла к брату Линду. И брат Линд сказал ей:

— Милая сестра, бог не оставит тебя.

Он смотрел на Саале задумчивыми глазами, и, как всегда, ему мешали его кудри, ниспадавшие на лоб. Он отбрасывал их растопыренными пальцами или закидывал назад резким движением головы.