скоплялись, – с мучительной тоской в глазах прошептал председатель.
* * *
– Идет, идет! – закричал один из членов, смотревший в окно.
– Кто идет? Где?..
– Штатский какой-то… Наверное, избиратель.
– Сюда идет?
– Нет… Завернул за угол… скрылся! Подлец!..
Далеко где-то ухнула пушка.
– Двенадцать часов! – сказали члены комиссии, вынимая часы. – Да и тощища же!
– Идет, идет! Еще один идет.
– Сюда?
– Нет, кажется…
– Крикните ему.
Член комиссии распахнул окно, перевесился на улицу и закричал:
– Эй, как вас… Молодой человек! Господин избиратель!! Сюда, здесь! Здесь урны. Пожалуйте! Не бойтесь – полиция вас не тронет. Заходите!..
– Идет?
– Нет, – сказал член комиссии, откидываясь в комнату. – Махнул рукой, крикнул что-то и пошел дальше. Странный человек!
Один из членов пожал плечами, подошел к телефону и позвонил:
– Барышня… Что? Нет, мне никакого номера не надо… Скажите, барышня… У нас сегодня 21 число? Что? Наверно? Благодарю вас. Вы, барышня, вероятно, слышали или читали, что выборы на сегодня назначены? Что? Действительно, на сегодня? Благодарю вас!
Он отошел от телефона и сказал:
– Выборы сегодня. Это бесспорно.
– Идет! – сказал член у окна.
– Кто идет?
– Дождь.
– Господа, – сказал председатель. – Я немножно вздремну, а если кто придет – вы меня разбудите.
– Ладно. А я пойду скажу городовым, чтобы они наловили штук десять избирателей, да притащили сюда.
– Слушайте… Законно ли это?
– А что же делать. Не пустовать же урнам, в самом деле… Да, ведь, мы и не будем задерживать пойманных. Отберем бюллетени и сейчас же отпустим.
* * *
– Ведут, ведут! – закричал экспансивный член, стороживший у окна.
– Кого ведут?
– Избирателей!
Несколько городовых вошли, стуча сапогами и ведя под руку каких-то испуганных упирающихся людей.
– Успокойтесь, – ласково сказал председатель. – Вам дурного не сделают… Сколько всего? Шесть человек? Да зачем же вы, ребята, дам хватали? Три дамы здесь. Извините, сударыни… Вы можете идти. А вы, молодой человек… Здравствуйте! Как поживаете? Сколько вам лет?
– Чичирнадцать.
– Маловато. Можете идти… Впрочем… Эй, слушайте! Через одиннадцать лет приходите… Не забудете? Пожалуйста. А вы кто такой?
Один из пойманных упал на колени и сказал, простирая руки:
– Ваше благородие! Это не я!.. Это Лукашка Хромой!..
– Что такое?.. Какой Лукашка?
– Хромой! Это они вчерась торговку зарезали с Василием… А я смотрел только… Ваше благородие! Все, как на духу расскажу!.. Убежал это я из тюрьмы, иду, а смотрю – аны торговку режут. Аны этто режут, а я смотрю… Господин судья! Дозвольте вам…
– Черт знает, что!.. Какой-то беглый. Уведите его. А вы кто, господин? Не желаете ли кого-нибудь избрать в Думу?
Последний из приведенных, мещанин в толстом картузе, хитро прищурился и сказал:
– Нет-с. Не желаю-с!
– До почему же?
– А вот – потому-с. Знаем мы, что это значит – избрать.
– Да что же вы такое знаете? Это очень просто: подписываете бюллетень, и по удостоверении личности, опускаете вот сюда.
– Да-с? Подписываете? Опускаете? Ха-ха-ха! Знаем мы эти штуки… Попадались!
– Может, вы что-нибудь другое думаете! Господи! Что же мы, жулики какие, что ли?
– Нет-с, зачем же такое слово… А только знаем мы это. Учены часто… Ваше благородие! Отпустите вы меня… Ей-Богу. Что вам нужно? Три, пять рублей на приют какой-нибудь дам, а больше – верьте совести – не могу.
– Уходите! Бестолковая вы голова.
Председатель вздохнул и устало опустился в кресло.
Сгущались ранние петербургские сумерки.
* * *
– Идет, идет!
В комнату вошел мастеровой, снял благоговейно шапку и перекрестился.
– Драсте. Не опоздал? Сапожники мы.
Все встрепенулись.
– А-а!.. Молодой человек! Здравствуйте.
Председатель подошел к нему и долго тряс его руку.
– Очень, очень вам благодарны, что зашли. Садитесь, пожалуйста. Вы курите?
– Мерси. Курну.
– Ну, как ваши дела?
– Сапожники мы.
– Бюллетень захватили? А то, без бюллетеня, трудно исполнять гражданский долг.
– Сполнять-то я – сполню. А только кого писать?
Избиратель вынул бюллетень, положил палец на нижнюю губу и задумался.
– Писать могу – кого хочу?
– Конечно! Это дело вашей совести.
Избиратель взял перо и написал кривыми буквами:
– Григориваныч Набойкин. Видали? Могу я Набойкина выбрать, а?
Председатель улыбнулся.
– Конечно, можете. Кто же это такой? Я о таком не слышал.
– Это я-с!
Он попрощался, взял у председателя еще пару папирос и, прищелкнув пальцами, вышел.
* * *
Пробило девять часов.
Председатель встал, потянулся и сказал:
– Окончены выборы. Если они прошли и в других участках так же, то я знаю имя человека, имеющего большие шансы пройти в Думу.
– Кто же он? Кто? – спросили с лихорадочным любопытством члены комиссии.
– Сапожник Григорий Иваныч Набойкин.
Депутат Занзивеев
Был в Государственной Думе депутат…
Лицо он имел самое незначительное, даже немного туповатое, держался всегда скромно, был молчалив, речей не произносил ни разу, а во время перерывов бродил, одинокий, по кулуарам и все усмехался про себя, шевеля пальцами, будто о чем-то втихомолку рассуждая…
Вне Думы все время проводил в своих меблированных комнатах, шагая со скучающим видом из угла в угол, и только изредка чему-то усмехаясь.
Так как он не принадлежал ни к какой партии, то депутаты не обращали на него ни малейшего внимания и многие даже не знали его фамилии…
А фамилия у него была Занзивеев.
И нельзя было узнать – кто такой Занзивеев? За какие заслуги был он выбран своими избирателями? Кому нужно было это пустое место?
По ночам Занзивеев иногда просыпался на своей узкой постели, всплескивал руками, поджимал худые колени к подбородку и, свернувшись таким образом в комок, хохотал долго и весело.
Занзивеев был страшный человек.
* * *
Однажды какой-то добрый мягкосердечный журналист, давно уже следивший за одиноким, скромно бродившим по кулуарам Занзивеевым, подошел к нему и снисходительно сказал, протягивая руку:
– Позвольте познакомиться… Я давно уже хотел вас спросить… Зачем вы ходите всегда особняком? Что заставляет вас ходить вдали от партий, никогда не выступать на трибуне, не заявить вообще каким-нибудь образом о своем существовании?
Занзивеев пожал плечами и сказал еще более снисходительно, чем журналист:
– Ах вы, вьюноша… Да зачем же мне это нужно?
Так как Занзивеев сделал ударение на слове «мне», то журналист возразил:
– Другие же делают это!.. Люди, находящиеся в одном положении с вами…
Занзивеев охнул и закатился тоненьким смехом:
– В одном положении? Нет, дорогой мой, не в одном положении… Хе-хе! Я, миленький, совсем другое!..
– Да что же вы такое? – спросил с некоторым любопытством журналист.
– Я-то? Я, миленький, большая персона. За меня голой рукой не берись. Депутатов-то может четыреста штук одинаковых, а я особенный…
– Что ж вы, – усмехнулся журналист, – в министры
