Мама обычно склоняла голову и увиливала от больных точек, я же не стеснялась никого и ничего — шла напролом. Ирка часто завидует моей выдержке и стойкому убеждению, что мнение окружающих — это лишь их мнение. Она так не может, ближе к маминой породе. А я и не знаю, почему такая: делаю, то, что нравится, здороваюсь с теми, кто нравится.
Наверное, так сложилось и с Антоном. В нем был притягательный огонек, который действовал на меня магнетически. Сперва, конечно, как и любой обычной девушке, мне хотелось взаимности. Я ложилась спать с мыслями о нем, представляла его улыбку, вспоминала голос. Леваков мне казался идеальным, списанным героем из любовного романа. До встречи с ним, я не стремилась к общению с мальчишками, но здесь всего было мало.
Утром я поджидала его у главного холла, желала хорошего дня. Эта процедура нужна была не столько для него, сколько для меня. Порой мы ругались с мамой, порой руки опускались, и не было настроения ни для чего, а потом увижу Антона, и бабочки в животе взлетают. Он как волшебная таблетка — заводил умирающею куклу с пол оборота.
Рядом с ним вечно крутились девушки, такие разодетые, на шпильках. От них несло дорогим парфюмом, они нравились многим и искренне не понимали, на что я рассчитываю. Собственно, я ни на что особо и не рассчитывала. Увлечение Антоном было моим маленьким секретом, личным выбором, а еще он был очень красивым. Одна улыбка чего стоит.
Но, к моему удивлению Леваков, никогда не хамил. Он будто принимал как должное мое внимание, порой даже улыбался. Помню, однажды в пустой столовой я поскользнулась и перевернула поднос. Начала собирать осколки, и вместо благодарности получила упрек от уборщицы, мол, как достали эти студенты. Стало немного неприятно, но откуда-то появился Антон и ответил грубой тетке. Схватил меня за руку, поднял и усадил за стол. Потом даже принес компот и пирожное. Этот его поступок настолько отложился в памяти, что я невольно поддалась внутреннему желанию стать еще ближе к парню мечты.
Узнала про его день рождения, делала подарки своими руками. Я была убеждена, что он в какой-то степени хорошо относится ко мне. Не видела истины, наверное. Розовые очки мешали. А недавно, когда Леваков помог и угостил мороженым, я чуть ли не летала от счастья.
Однако у розовых очков есть срок годности. Такие, как я не в курсе на этот счет, думаем, что если сам открытый и прямой, то и все такие. Оказывается, не все.
Первым ударом стал провал на региональной конференции, куда меня практически силой запихнула мать. Она хвасталась подругам, какая ее дочь умница и что смогла пробиться на ступень выше. За первое место давали возможность поехать в столицу, выделяли бюджетное место в трех вузах на выбор. На самом деле, я не хотела победы. Но когда называли призеров и глаза матери потухли, мне сделалось тошно. Она просто встала и молча ушла из актового зала. Ничего не сказала, хотя ее дочь попала в пятерку лучших.
Меня поздравили все: учителя, товарищи по цеху так сказать. Вот даже Дима, которого я обошла на одно место. А родная мама посчитала мой провал позором. Слезы подступили, и я убежала в туалет. Благо людей в это время почти не было. Уселась на подоконник, вытащила доклад, который читала. Но руки дрожали, и бумажки рассыпались на пол. Почему-то именно в этот момент моей беспомощности в туалет вошел Антон с друзьями.
Не передать словами насколько мне не хотелось предстать перед ним в таком виде. Все равно на остальных, но перед ним хотелось выглядеть в лучшем свете, а не с размазанной тушью на глазах. Друзья Левакова откидывали какие-то тупые шутки, но я не особо вслушивалась. Лишь мысленно просила, чтобы Антон не смотрел, чтобы ушел, или хотя бы вышел на пару минут. К счастью, он или сам понял, или прочитал у меня на лице, но покинул дамскую комнату со своей компанией довольно быстро.
А дома меня ждал бойкот от матери. Она вроде и говорила со мной, но как-то сухо, односложно и через силу. Папа с Иркой спросили, конечно, в чем дело, но мама повела плечами, мол, ни в чем. Я ей не стала высказывать, хотя обычно не скуплюсь на слова. Просто ушла к себе, закрыла дверь, уселась на подоконник и читала почти до утра. Книги всегда поднимали настроение.
Но ударом стала не мать, ее выходки для меня не были сюрпризом. Ударом стали слова Антона в столовой. Я как дура переживала за него, думала, раз голова болит, надо купить что-то холодное, все-таки душновато на улице. Купила, называется. Казалось, кофе полетело не в урну, а мне в душу. Казалось, он проткнул меня чем-то острым, и горьким. Я сама себя вдруг ощутила горькой.
А потом пришло осознание. Леваков стеснялся самого себя, своих истинных желаний и чувств. Да, может именно в этот момент я попала под горячую руку, но в целом, если сложить ситуации ранее, вывод напрашивается сам. Для его друзей Юля Снегирева — девочка, которую надо обходить за километры. Странная. Они частенько так говорили. Но я была убеждена, что, если Антон продолжает общаться, делать шаги, для него это не так.
В тот день я не уронила ни одной слезинки, пусть мне и было чертовски неприятно слушать оскорбления в свой адрес. Однако я была убеждена, это наша не последняя встреча. Так и случилось. Он подошел. Уверена, хотел извиниться. Иначе смысла подходить нет. Но слушать его извинения было просто невмоготу. Слезы подступили, в горле будто застрял камень. Каким-то чудом я сдержалась, отбилась и гордо ушла с этой грязной сцены.
И вот сейчас, сидя в женском туалете, на старом подоконнике мне впервые захотелось закурить. Пальцы немного дрожали, дыхание участилось. Я смотрела на пошарпанную стенку, на старую плитку под ногами и не могла понять, как этот человек мне вообще мог нравиться? Что в нем такого? Подумаешь, уделил внимание, подумаешь, пару раз проявил человечность. Но это не повод бегать за ним хвостиком.
Такой, как он меня не достоин. Люди, которые бояться собственного мнения жалкие… И
