Господин Розенберг резко открыл глаза. На его лице всегда появлялось испуганное выражение, когда он просыпался, а Мария, выпрямившись, сидела рядом на кровати. Раньше она сладко потягивалась, но теперь, когда у нее появилась своя фирма, она, проснувшись рано утром, быстро вскакивала с постели без малейшего перехода от сна к бодрствованию. Поначалу господина Розенберга задевало, что его таким образом оставляют одного. И хотя ему нужно было вставать позже, заснуть он уже не мог.
Мария Розенберг собрала чемоданы накануне вечером. Она на три месяца уезжала за границу для показа своих коллекций. И на этот раз Мария торопливо откинула одеяло, что разбудило господина Розенберга, и, свесив ноги с кровати, замерла в таком положении на некоторое время. Господин Розенберг смотрел на ее спину, а Мария не без упрека в голосе спросила, почему Элиза все еще не начала говорить.
– Вчера мы с ней столкнулись на лестнице, и она была не в состоянии даже поздороваться.
– Может быть, она просто поняла, что в этом нет никакого смысла.
В последнее время господин Розенберг общался с женой подобного рода отрывистыми фразами, которые она напрочь игнорировала. Мария поспешила в ванную. Плеск воды и маленькая вмятина на подушке, оставленная ее головой, угнетали его. Спустя четверть часа он, босой и в шортах, вынес во двор ее чемодан и помахал вслед такси, увозившему Марию в аэропорт.
Вокруг Элизы было темно и тихо, она в первый раз посмотрела господину Розенбергу в лицо. В свете лампы черты его лица смягчились. Он смотрел на Элизу, как будто хотел, чтобы она запомнила его лицо, сохранила его в памяти. Его руки, словно забытые, лежали на столе ладонями вниз. Вдруг Элиза быстрым движением протиснула свои руки под его ладони. Окруженные темнотой, они вдвоем сидели за столом как на островке, и господин Розенберг гладил ее ногти – крошечные белые полумесяцы.
Потом, поздно Ночью, она услышала шаги на лестнице. Он не прикрыл за собой дверь. В лунном свете, струившемся через чердачное окно, вырисовывался силуэт господина Розенберга. Элиза смотрела в его сторону, но не могла разглядеть его глаз. Одеяло было откинуто бесшумно. Его руки подхватили снизу ее тело и подняли его. Он спустился с ней по лестнице, крепко вцепившись в Элизу, как будто перестал скрывать свое отчаяние. Ее голова опустилась на подушку, которая была больше и мягче ее собственной, и ее удивило, что господин Розенберг закрыл глаза и сказал «О боже!», а затем «Тсс» и накрыл ее рот рукой, словно боялся, что его поймают.
Они лежали рядом, две половинки одной капсулы. Элиза положила голову ему на грудь, которая то поднималась, то опускалась; она видела во сне корабли, надвигающийся шторм, развевающиеся паруса.
На следующее утро Элиза приподнялась на постели, и из ее рта выкатилось слово «кровь». Захваченные врасплох этим словом и кровью на простыне, они с удивлением смотрели друг на друга, между ними повисло слово.
В этот день Юлия устало сновала по дому, сияя от чувства сопричастности. Ночью она расслышала осторожные шаги наверху. Поднявшись как по тревоге, она на цыпочках подошла к лестнице и успела заметить, как господин Розенберг с Элизой на руках скрылся в супружеской спальне. Торжествуя, что держит под контролем даже самые легкие шорохи, она еще несколько часов простояла внизу, надеясь на продолжение неожиданного события. Но этой ночью дверь больше не открылась. За завтраком она, как было заведено, обсудила с господином Розенбергом предстоящий рабочий день; Элиза торопливо съела бутерброды и пошла в шкоду. Чуть позже Юлия, как сообщница, поменяла в супружеской спальне постельное белье.
Голос господина Розенберга спиралью ввинчивался в Элизу и эхом отдавался внутри. Она не различала отдельных слов, они были лишь звеньями, которые связывали голос в единое целое и заставляли его звенеть в ней, будто она подходила для этого как нельзя лучше.
Умение говорить пришло вдруг, при помощи слов Элиза строила мостик над поверхностью стола. Она шептала нараспев, и господину Розенбергу приходилось наклоняться, чтобы понять ее. Она рассказывала об Августе и о зове морской раковины, который возвращал ее вечером к амбару, о сыновьях школьного дворника, которые на велосипедах давили колесами новорожденных котят и швыряли их в кусты, о похоронах бабушки, на которых Элиза была одна, и о глухом звуке твердой земли, падавшей на деревянный гроб.
Казалось, господина Розенберга совершенно не смущало, что там, где раньше спала его жена, появилась Элиза. Для Элизы это было неожиданным, ошарашивающим приземлением в незнакомом месте. Она видела, как ветер задувает в спальню широкие занавески Марии Розенберг, и вдыхала чистый, чуть пряный запах ее постельного белья. Ей стало легче оттого, что свое тело она делила теперь с господином Розенбергом, внимательно изучавшим его. Часть за частью она отдавала ему свое тело, как предмет, обладать которым ей уже не хотелось, испытывая облегчение оттого, что может от него избавиться. Она произносила короткие предложения и часто без причины начинала смеяться.
Господин Розенберг притягивал к себе ее худенькое тело, прижимался головой к ее лицу, и Элизе иногда казалось, что он плакал, зарывшись в ее волосы.
Тот факт, что теперь по утрам Элиза выходила из супружеской спальни и пыталась незаметно проскользнуть в свою каморку под крышей. Юлия приняла с тихой улыбкой. Словно оживленная этим событием и наполненная до краев предположениями, которые она могла лишь обдумывать про себя, но не смела произнести вслух, она выполняла свою работу по дому. Шаги Элизы с каждым днем становились всё быстрее и громче, она уже взбегала по лестнице к чердаку, перемахивая через две ступеньки, распахивала в доме все окна, следя за тем, чтобы ветер продувал комнаты.
Утром накануне возвращения Марии господин Розенберг проснулся рано, рядом спала Элиза: она лежала на боку, повернувшись к нему спиной. Он смотрел на ее выступающие лопатки и думал обо всех руках, которые еще будут дотрагиваться до ее спины, о руках, которые будут моложе его собственных. И хотя она лежала рядом, он уже не сомневался в мимолетности ее присутствия здесь. После того как она заговорила, время в ней больше не стояло на месте. Он посмотрел на свое тело, которое рядом с ней казалось еще старше, и резко поднялся с кровати, охваченный глухим беспокойством.
Георг и Мария Розенберг приехали на Золотой холм в один и тот же день. Юлия с утра возилась на кухне и готовила ужин. После полудня Георг распахнул дверь, поставил чемодан посреди гостиной и бросил сумки на диван. Юлия вышла из кухни, порывисто обняла его и принялась ходить за ним по пятам, осыпая его пустяковыми вопросами, на которые лишь изредка получала скудные ответы.
