вражду и обиды. Ну чего брат обиделся? Дархан думал и не мог никак понять. Возможно не хотел вспоминать о реальности. Дипломатично прокашлявшись, Дархан попросил:
— Ты это, бауырым, таганок немного притормози. Кипит сильно. А надо, чтобы едва-едва.
Шуруя кочергой, брат выправил огонь. Тесто, нарезанное на ромбы размером с пол-ладони, успело подсохнуть. Дархан, указав на него пальцем, сказал:
— Давай, опускай сочни в бульон.
Осторожно снимая сочни с расстеленной газеты, Алмаз пытался разглядеть, видно ли сквозь них шрифт. Дархан, заметив это, улыбнулся.
— Давай, только осторожнее. Не кидай. Просто опускай. А я буду мешать.
Пока возились с сочнями и разбирали отваливавшееся от костей мясо, подоспел и туздык — луковые кольца, припущенные в крутом бульоне с перцем. Давно уже по всей квартире разносился дивный и такой родной запах бешпармака. Сварилась картошка. Не канонично, зато очень вкусно. Нашли самую большую тарелку, на нее выложили мясо, по краям — сваренные, мягкие полупрозрачные сочни и немного картошки, сверху приготовленный лук. Все это великолепние густо посыпали черным перцем. Беш был готов. Дархан, черпанув бульона, налил первую пиалку сорпы брату.
— Ешь, давай. Небось сто лет уже настоящий беш не пробовал.
Брат лишь смеялся и кивал головой. Он действительно изголодался по главному блюду любого казаха, хватал мясо и тесто, запивал сорпой, закатывая от удовольствия глаза. Дархан не был голоден. Когда готовишь голод всегда куда-то исчезает. Но, наблюдая за братом, понимал, что сейчас это не просто перекус. Это сакральная трапеза, существующая испокон веков. Трудно оставаться врагами за щедрым дастарханом. Они ели беш, пили сорпу, а чуть позже крепкий чай и смеялись от счастья.
* * *
Когда трапеза была окончена, братья поняли — за окном глубокая ночь, точнее — раннее утро. Спать в комнате, потравленной хлоркой было все еще невозможно. Оставив окна нараспашку, Алмаз решил не запирать дверь. Напротив, он распахнул настежь окно в кухне, создав сквознячную тягу — к рассвету все выветрит. Алмаз приставил к кровати баллон с хлоркой и кинул Дархану потертый солдатский респиратор.
— На. Если снова придет Артық, придется травить. Но она не должна прийти.
Покрутив респиратор в руках, Дархан спросил.
— Откуда знаешь?
— Так Шара же сказала. Закир нашел…
— Что… что он нашел?..
Стараясь переменить тему, Алмаз встал с постели, подошел к окну.
— Давай приоткроем. Еще не так холодно. Я одеяло достану. Широкое. Верблюжье. Перебросившись парой воспоминаний, братья крепко уснули.
* * *
Рано утро Алмаз ушел куда-то, брату велел не высовываться и на улицу не выходить. Позавтракав остатками беша, Дархан решил, что в такую мерзкую погоду лучше всего отлежаться в постели, залечить раны. Так и получилось. Продрыхнув до позднего вечера, он проснулся лишь на пару минут, когда вернувшийся Алмаз ложился в кровать. Дархан думал, что крепко выспался и сейчас, ночью, ему и вовсе не уснуть. Но отрубился, едва Алмаз пожелал брату спокойной ночи.
Тревога. Дархан вскочил посреди ночи, чувствуя, как тревожно колотится сердце. Прямо в распахнутое настежь окно светила яркая луна. Это было странным. Алмаз сидел на кровати и дрожал всем телом, лихорадочно заряжая ружье. В дверь громко и настойчиво постучали. Сомкнув ружье хлестким щелчком, Алмаз осторожно подошел к двери и как можно громче крикнул:
— Нас тут много, у меня оружие, буду стрелять!
Дархан выскочил в коридор вслед за братом, но тот приложил палец к губам. Из-за двери раздались грубые голоса:
— Открывай, Алеке. У нас боец в чок попал.
Даже сейчас, во тьме, Дархану удалось разглядеть безумное облегчение в глазах брата. Жестами, он попросил его спрятаться в комнате и ни за что из нее не высовываться. Крепко заперев дверь в комнату, он вернулся в прихожую.
— Сейчас… ключ ищу. Почему так поздно? Зачем в больницу не унесли?
Ответа не последовало лишь снова настойчиво застучали в дверь. Слышно было, как Алмаз отпер замок. По грохоту обуви Дархан понял, что пришедших несколько человек. Совсем чужим, фальшивым, каким-то сварливым голосом Алмаз ворчал:
— Че ломитесь, как в сарай? Дверь сломаете, все Закиру скажу, будете день и ночь квартиру охранять.
— Не пыли. Давай, доставай свои пинцеты. Лечи.
Что-то грузно опустили на пол.
— Господи, что это с ним?
— Говорю же, в чок попал. Супруга сказала, спали уже. Точнее он спал, она на кухне возилась. Потом в комнате так загремело, что она от страха сковородку выронила. Забегает, а там все вверх дном. И кровища по стенам и полу.
— Даже на потолке была, — судя по голосу, говорил подросток, совсем еще мальчишка. Дархан крепче взялся за ручку двери, чтобы если что, броситься на помощь брату. Он слышал, как брат бегает по квартире, тащит что-то в коридор, суетиться. Пришедшие продолжили свой рассказ.
— Давай, медицина, быстрее. Закира это то ли друг, то ли родственник. Тетка в одном белье до патруля добежала…
Снова рассказчика перебил подросток.
— Закир с нами связался по рации. Мы туда. В простыню его закатали и к вам. Благо, что в паре кварталов…
— Что ты ему в глаза фонариком светишь, жив он или нет?
Дархан слышал, как что-то шуршит, двигается, стучали инструменты, ножницы резали ткань.
— Жив… но… он… фарш. Не жилец. Минут десять-пятнадцать. Может полчаса…
— Ну так коли ему все, что есть, уколы делай. Быстрее, Алеке, ты же понимаешь, что будет, — голос кричал скорее от отчаяния, чем от гнева.
— Эй, солдат. Ты на меня не ори. Я тебе сказал, что не буду тратить лекарства и возиться с тем, кто умрет. Думаешь, я вас, сопляков, испугался? А ну дай сюда рацию. С Закиром говорить буду.
Зашипела, запикала рация. В ночной квартире раздавалась какофония позывных и ложных писков:
— Жолбарыс, Жолбарыс, патруль четыре. Жолбарыс, Жолбарыс, патруль четыре, прием.
Сквозь треск раздался заспанный густой бас.
— Вы что там, совсем охренели⁈ Докладывайте!
— Закир-ага, простите. Пожалуйста простите. Тут доктор родственника вашего лечить не хочет. Говорит, каюк ему, лекарства не стоит тратить.
— Передайте ему рацию.
Слышно было, как рацию дали Алмазу.
— Алеке? То, что они говорят, это правда?
Несчастный брат вмиг растерял всякую браваду. Скорее оправдываясь, чем утверждая он засыпал медицинскими терминами, поясняя причину своего отказа.
— Вы поймите, Закир-ага, даже если я вколю все запасы, это человека не спасет. Вы же сами завтра кого-то еще притащите, а мне лечить будет нечем. Да и
