Быть может, в 1815 г. я вновь должен был начать революцию, тогда мне потребны были те средства, кои предоставляют революции к достижению цели, и все то, что нужно было тогда ради этого.
CCXXV
Можно останавливаться лишь при подъеме в гору, но при спуске — никогда.
CCXXVI
Первый порыв людей драгоценен, всегда нужно уметь им воспользоваться.
CCXXVII
Замысел изгнать меня на остров Св. Елены возник давно, я знал о нем еще на острове Эльба, но доверял лояльности Александра [86].
CCXXVIII
Из всех уступок, которых я добился от союзников в 1814 г., особенно любезным моему сердцу было разрешение взять с собою в изгнание тех из старых моих солдат, с коими суждено мне было преодолеть столько превратностей. Средь них нашел я людей, которых несчастие не повергло в отчаяние.
CCXXIX
Хартии [87] хороши только тогда, когда их пускают в ход; но нет нужды в том, чтобы глава государства становился во главе какой-либо партии.
CCXXX
Европейский общественный договор был нарушен, вторжением в Польшу. Когда я вышел на политическую арену, практика разделов была не внове. Политическое равновесие — мечта, о которой ныне надобно забыть. Александр сохранит за собой Польшу, как я в свое время сохранил Италию, по праву сильнейшего, вот и весь секрет [88].
CCXXXI
Лесть всегда восхваляла правительства слабые духом как осторожные, так же как бунтовщики именуют мощь деспотизмом.
CCXXXII
В отречении монарха есть своего рода ирония: он отрекается тогда, когда с властью его уже не считаются.
CCXXXIII
В Москве весь мир уже готовился признать мое превосходство, стихии разрешили этот вопрос.
CCXXXIV
Республика во Франции невозможна: благоверные республиканцы — идиоты, все остальные — интриганы.
CCXXXV
Империя создана была лишь вчерне; в дальнейшем, ежели бы мне удалось заключить мир на континенте, я непременно расширил бы основу моих установлений.
CCXXXVI
Ни одна корона со времен Карла Великого не возлагалась с таковою торжественностью, как та, что получил я от французского народа.
CCXXXVII
Я питаю отвращение к иллюзиям; вот почему я принимаю мир таким, каков он есть.
CCXXXVIII
Евреи поставляли съестные припасы моей армии в Польше; у меня к тому времени уже явилась мысль даровать им существование политическое как нации и как гражданам; но встретил в них готовность лишь к тому, чтобы продать свои старые одежды. Я вынужден был оставить в силе законы против ростовщичества; эльзасские крестьяне были признательны мне за это [89].
CCXXXIX
Я нашел превосходство русской армии только в том, что касается регулярной кавалерии, казаков же легко рассеять. Пруссаки — плохие солдаты; напротив того, английская пехота изумительным образом проявила себя при Ватерлоо.
CCXL
В довершение тех великих событий, причиною коих был я, всего удивительнее было видеть Фуше, цареубийцу и закоренелого революционера, министром Людовика XVIII и депутатом Бесподобной палаты [90].
CCXLI
Я всегда придерживался того мнения, что для европейских держав постыдно терпеть существование варварийских государств. Еще при Консульстве я сносился по этому поводу с английским правительством и предлагал свои войска, ежели б оно захотело дать корабли и припасы [91].
CCXLII
Фердинанд VII царствовал не благодаря собственному мужеству или милостию Божией, но лишь по чистой случайности [92].
CCXLIII
Шпионами в моих кампаниях я пользовался редко; я делал все по вдохновению: точно все предугадывал, продвигался с быстротою молнии — остальное было делом удачи.
CCXLIV
Я знал немало людей, которые находили мои приказы неосуществимыми; впоследствии я иногда объяснял им, какие средства служили мне к достижению цели, и они соглашались с тем, что и впрямь не было ничего легче.
CCXLV
Ныне в Европе существует только два сословия: требующее привилегий и отклоняющее эти требования.
CCXLVI
Если бы я разбил коалицию, Россия осталась бы столь же чуждой Европе, как, к примеру, Тибетское царство. Благодаря этому я обезопасил бы мир от казаков.
CCXLVII
Ничто так численно не умножает батальоны, как успех.
CCXLVIII
В тех, кто себя обесславил, напрасно искать людей неустрашимых.
CCXLIX
Не однажды в течение моей кампании 1814 г. я задумывался о том, что для моих солдат нет ничего невозможного, они снискали себе бессмертное имя. В превратностях же судьбы меня повсюду сопровождала слава.
CCL
Меня свергли не роялисты или недовольные, а иностранные штыки.
CCLI
История моего царствования прославит когда-нибудь имя какого-нибудь нового Фукидида [93].
CCLII
Человеческий дух не созрел еще для того, чтобы управляющие делали то, что должны делать, а управляемые — то, что хотят.
CCLIII
Когда целый свет устраивается посредством штыков, это вполне логично! Здравый смысл тогда не в справедливости, а в силе.
CCLIV
Придет время, и общественное мнение опровергнет софизмы моих клеветников.
CCLV
Я сделал Бенжамена Констана членом Трибуната, я удалил его, когда он пустился в болтовню; это называлось устранить — удачно найденное слово. Ум Бенжамена сродни уму геометров со всеми их теоремами и короллариями, а сам он так и остался великим делателем брошюр [94].
CCLVI
В Париже после 13 вандемьера [95] республиканские убеждения, кои я исповедовал, оставались в ходу всего лишь двадцать четыре часа; говорю это в назидание братьям из сообщества Бабёфа и миссионерам, исповедующим религию фрюктидора.
CCLVII
Талейран и де Прадт похвалялись, что это они — восстановители дома Бурбонов; пустое бахвальство: сие восстановление престола явилось неизбежным следствием стечения обстоятельств.
CCLVIII
Я — не более как сторонний наблюдатель, но мне лучше, нежели кому бы то ни было другому, известно, в чьи руки попала ныне Европа.
CCIX
Ныне, кроме камней, заложенных в основание Франции, я не вижу ничего другого.
CCLX
Груши хотел оправдаться за мой счет: то, что он говорил, столь же верно, как если бы я приказал ему привезти мне герцога Ангулемского в Париж и он бы выполнил это повеление. Несмотря ни на что, я уважаю Груши и именно поэтому называю его добродетельным врагом [96].
CCLXI
Неисправимая чернь повсюду обнаруживает все тот же дух безрассудства.
CCLXII
Среди людей, которые не любят, чтобы их притесняли, есть немало таких, кому нравится самим делать это.
ССLXIII
Если общественное мнение столь настойчиво высказывалось против предложенной в 1814 г. Сенатом хартии, то лишь потому, что все воочию узрели среди сенаторов одних выскочек, кои заботились только о собственных своих выгодах.
CCLXIV Правда, что я переступил границы острова Эльба, но союзники сами не выполнили условий моего там пребывания [97]. CCLXV
В Европе более нет и речи о правах человека, а коли так, то людям только и остается, что убивать друг друга, как бешеных собак.
CCLXVI
Я вижу, что во Франции свобода заключается в хартии, а рабство — в законе.
CCLXVII
Авторы "Цензора" сродни тем мечтателям, коих надобно помещать в Шарантон, поелику оные, говоря по совести, сеют недоверие и ненависть. Они — из числа тех напыщенных фразеров, которых нужно держать под надзором и время от времени одергивать [98].
CCLXVIII
Государь всегда должен обещать только то, что он намеревается исполнить.
CCLXIX
Наилучшее разделение властей таково: избирательная, законодательная, исполнительная, судебная. Я строго следовал сему принципу в иерархии моей Империи.
CCLXX
Герцог Фельтрский [99] выказал себя реакционером и притеснителем, поелику пригоден он только для этого. Ему весьма хотелось бы попасть в анналы нашей истории, но он отнюдь не преуспел в этом. Мне не надобна была еще одна светлая голова, чтобы вести войну, — у меня своя была на плечах, вот почему я и выбрал его.
CCLXXI
Когда я объявил войну кортесам, то ожидал всего, но никак не предвидел, что Фердинанд станет трактовать их как бунтовщиков [100].
CCLXXII
Теология для религии все равно что отрава в еде.
CCLXXIII
Я сделал Париж более благоустроенным, более чистым и здоровым, прекраснее, нежели он был до меня, и все это посреди войн, которые я принужден был вести; парижане принимали все эти благодеяния и восхваляли меня; в сущности, они суть не что иное, как исправные поставщики канатных плясунов, кондитеров и моды на всю Европу.
