Рыжий скривился:
— Какая ты все-таки зануда, а? Сбой, не сбой, нормальная — ненормальная! Сопли утри, а то до пола свисают, смотреть противно. Сидит, здоровая физически молодая девица и плачется по поводу собственной неустроенности. Ты мозги-то — или что там у тебя? — прочисть и поменьше думай о том, что правильно для тебя, а что нет. А то ишь, нюни развела… и кроме того, ты алруну укатала? Укатала. Невинную душу прокляла, это тебе в вашем управлении должны на год вперед засчитать. И совесть тебя не сильно мучила, не так ли?
Мира подумала и поняла, что он прав. Она прокляла невинную душу — сознательно, не без сомнений, но все же. И где была ее доброта? Где было ее стремление защитить тех, кто слабее? Может, ей лишь казалось, что она — другая? Может, это все — глупости? А она — такая же ведьма как и остальные: злобная, дурная, стервозная. И кстати, насчёт ритуала…
— Слушай, — не удержалась девушка, — а ты как это все провернул тогда? С первокурсницей? Разве вам позволяется чужим разумом завладевать и насильно душой наделять?
Рыжий презрительно хмыкнул:
— Не позволяется, и что? Упокаивать вампиров в Калерии тоже запрещено, раскрывать свое существование подопечным — тем более, да мало ли… и вообще, это такие мелочи по сравнению с тем, что было… подумаешь, потеснил эту дурочку из ее головы, но так там пусто было, заходи — не хочу.
— А что за кинжал?
— Раритет. Второй год после сотворения богами живых. Лично богом Истины выковывался, дабы статуэтки душой наделять. Я его позаимствовал на некоторое время. Внес небольшие коррективы, добавил для пущего эффекта кое-какие слова и опа! Рич у нас — единственный совестливый и одушевлённый колдун в империи. Каково, а? Его можно в цирке за деньги показывать.
— И тебе за это ничего не будет? Я имею в виду то, что ты девушку подчинил своей воле и кинжал взял.
— Будет — не будет, посмотрим, чего раньше времени панику наводить. Ты лучше прекращай строить из себя царевну-несмеяну и начинай головой соображать, а то остатки мозгов атрофируются за ненадобностью.
Мира в сердцах треснула кулаком по столу:
— Да чтоб тебя! Я тут душу изливаю, а он… гад!
— Душу в туалете изливать будешь, после шумной вечеринки, мне такого счастья и задаром не надо. Ты лучше скажи — на кладбище пойдешь сегодня? А то представление без тебя пройдет опять, обидно, а?
— Какое представление? — спросила Мира, на секунду отвлекаясь от горьких мыслей. — Ты о чем?
— Придешь — увидишь. И потеплее оденься, холод на улице, — загадочно улыбнулся рыжий, и, подмигнув наглым голубым глазом, растворился в воздухе.
Пущенная ему вслед недрогнувшей рукой чашка разбилась о стену на множество осколков.
Глава 2, в которой Рич и Мира, каждый по-своему, попадают в очень сложное положение
«Это слово не должно звучать так грубо. Фу, ты где воспитывался, Рич?»
— Ты где воспитывался, Рич? — по-детски передразнил свою Совесть великий колдун, вешая трубку телефона. — Да хоть где, тебе какая разница?
Рич был дома, один. Последние три дня он и думать забыл обо всем на свете, сконцентрировавшись на создании заклинания или зелья, которое изгнало бы из него подарочек ангела-хранителя этой чертовой ведьмы. И ведь надо было же с ней связаться! — в тридцать третий раз сокрушенно вздохнул колдун. — Знал же, что ведьмы — начиная с собственной бабки — только свои интересы блюдут, а уж хитрости и коварству у них учиться надо, мастерство зашкаливает. Но нет, пошел на поводу у любопытства — уж больно мудреным оказалось плетение проклятия, захотелось разобраться, что к чему, к тому же бонус в виде личной невольницы-ведьмы казался привлекательным, а теперь вот расплачивается за свою глупость.
Совесть! Это ж надо додуматься! Совесть! С душой Рич уже разобрался — она была продана через два дня после вселения богу Смерти за неплохую цену — иммунитет к чарам вампиров. Избавившись от ненужного придатка, Рич воспрянул духом и с удвоенной энергией взялся за выселение Совести. И тут его ждало разочарование — жгучее, невыносимое. Его, великого колдуна, знаний не хватало на то, чтобы создать нужное заклинание.
«Ты руками-то не очень размахивай, чай не дровосек, дерево рубить кулаками», — проворчала Совесть, чем выбесила колдуна еще больше. Он зарычал, как оборотень на вампира, ощерив зубы, и отшвырнул драгоценный фолиант, который до этого листал. Книга впечаталась в стену и шлепнулась на пол, Рич тупо проследил взглядом ее путь и обеими руками схватился за голову.
Это надо прекращать и немедленно! Невыносимо, немыслимо, неслыханно! Он не может справиться с наглой выскочкой, не имеющей даже физической оболочки. Где это видано? Да собратья, узнай они об этом, на смех поднимут, всерьез воспринимать перестанут, если он не сможет справиться с подобной мелочевкой.
«Звонят, дядя! Иди, дверь открой, а то стоишь как истукан. Поплохело, что ли?» — протрубил в голове голос. Рич дернулся и осознал, что дверной звонок и впрямь заливается соловьем. Встревоженным, нервным соловьем.
Встряхнувшись, как собака после купания, колдун пошел открывать.
На пороге стоял его коллега по университету, а по совместительству начальство — Мирослав. Не бог весть какой колдун, но подхалим и кляузник знатный, просто профессиональный, можно сказать. Его жалобы на всех и вся являлись шедеврами эпистолярного жанра и позиционировались как образец для подражания, а то, что он везде появлялся с печатным экземпляром Правил Университета под мышкой, стало притчей во языцех. В общем, тот еще субчик. Ни одно событие не могло иметь место, если о нем не знал Петров Мирослав Евгеньевич. Точнее, Петровым Мирослав Евгеньевич был в безоблачном детстве, а возмужав и осознав свое высшее предназначение — искоренять порок и насаждать… увы не добродетель, а всего лишь неукоснительное соблюдение всевозможных правил, без которых, по его мнению, не может существовать ни одни приличный живой (при этом надо справедливости ради отметить, что и сам он следовал правилам всегда и во всём, хотя порой этой доставляло массу неудобств как ему, так и окружающим) — так вот, осознав все вышесказанное, он поменял унылую фамилию «Петров» на звучную и сочную «Победоносцев». На тот момент Мирославу было лет восемнадцать, и он наивно полагал, что таким образом раз и навсегда избавится от «теней прошлого», по его же собственным словам, и вступит в светлое и перспективное будущее, символом которого являлась новая фамилия. А что? По-бе-до-нос-цев! Звучит!
Увы и ах. Сведения об этом факте попали в университетские кулуары — как, он не знал, но так или иначе все, включая ректора, звали его именно Петров, может, из вредности, может, посмеяться хотелось при взгляде на гневно краснеющую физиономию Мирослава, а может, просто лень было новую фамилию выговаривать.
