которых бы рассматривался вопрос о законности гиперболы, но мало какой пример так ясно показывает абсурдность попыток просеять литературные произведения через сито правды.
Немножечко лжец
Путаница между вымыслом и реальностью – распространенная беда среди писателей и почти неотъемлемая характеристика этого ремесла. Один из самых прославленных лжецов в испаноязычной литературе – это Хуан Рульфо. Незадолго до женитьбы на Кларе Апарисио он предупредил ее: «Я немножечко лжец». Но, даже делая это признание, он лгал. Сам того не желая, писатель повторил знаменитый парадокс лжеца: «Все критяне лжецы. Я – критянин». В действительности же он был гораздо бо́льшим лжецом, чем немножечко.
Кларе приходилось сталкиваться с обманами Рульфо всю жизнь. Было время, когда она очень переживала из-за того, как много Хуан пьет, и забирала у него все бутылки с алкоголем, которые появлялись в доме, но, несмотря на это, ей часто казалось, что муж пьян, хотя на улицу не выходил. Как такое возможно? Клара принялась искать повсюду и обнаружила, что сосед сверху опускал на веревке бутылки с текилой к окну ванной Рульфо. Выпив текилу, писатель привязывал к веревке пустую бутылку, чтобы сосед забрал ее обратно, а затем выходил из ванной как ни в чем не бывало.
Речь идет о том самом писателе, который сказал: «Я, когда говорю, сочиняю». Один хороший друг Рульфо призывал нас называть его ложь не ложью, а «метаморфозой правды». Это, несомненно, звучит красивее, но ничем не помогает, когда нужно выяснить, какая часть того, что писатель рассказывал, была правдой, а какая ложью. Хорошо, давайте назовем его слова метаморфозой, но позвольте спросить: гусеница есть правда, когда она еще гусеница или когда уже стала бабочкой?
Первые биографические тексты, посвященные карьере Рульфо, начали появляться еще при жизни автора романа «Педро Парамо»[29], но он отвергал их, заявляя, что они полны чистейшей лжи. Оказалось, что бóльшая часть этой лжи – то, что сам Хуан выдавал за правду в интервью. Не может ли быть так, что в какой-то момент он сам стал считать себя не более чем вымышленным персонажем по имени Хуан Рульфо?
Безработный водопроводчик из девона
Хотя путаница между вымыслом и реальностью может раздражать, особенно биографов, самое предосудительное применение лжи – это личная выгода.
Гостиная в доме родителей, в которой я провел столько скучных утренних часов в детстве, была многоцелевой комнатой. Она служила для размещения не только лишнего ребенка, но и ненужных предметов. В этой же комнате родители хранили книги. В ожидании своих воображаемых тюремщиков я заучивал наизусть названия книг из этой скромной, но в то же время не такой уж и маленькой библиотеки. Мое внимание привлекали самые странные из них. Когда мой взгляд, как луч фонарика, скользил по полкам, он всегда останавливался на одной книге – «Третий глаз» Лобсанга Рампы[30].
Нынешнему читателю имя Лобсанга Рампы, вероятно, мало что скажет. Возможно, оно вам могло попадаться, если вы часто заглядываете в букинистические магазины. Однако в середине 1950-х гг. он стал феноменом книгоиздательства.
Все началось с того, что в одно английское издательство пришел таинственный человек с бритой головой, в одеянии тибетского ламы и с рукописью в руках.
Она называлась «Третий глаз» и представляла собой автобиографию Лобсанга Рампы, который родился в Лхасе в аристократической семье и после изучения теологии стал выдающимся деятелем Тибета. Книга имела неожиданный успех. Она была продана тиражом более 300 000 экземпляров и переведена на множество языков.
В Германии книга попала в руки альпиниста Генриха Харрера, специалиста по Тибету. Переворачивая страницу за страницей, Харрер не мог поверить в то, что читает. Этот Лобсанг Рампа рассказывал, что в восемь лет ему просверлили череп, чтобы открыть третий глаз ясновидения, а в пятнадцать он встретил йети. Как кто-то мог воспринимать такие небылицы всерьез? Харрер написал настолько резкую рецензию, что немецкий издатель пригрозил подать на него в суд. Чтобы подстраховать себя, Харрер нанял частного детектива для разоблачения Лобсанга Рампы.
Его подозрения оказались более чем обоснованными: автором «Третьего глаза» был никакой не лхасский аристократ, а безработный водопроводчик из Девона по имени Сирил Хоскин. Когда у Хоскина попросили объяснений, он заявил, что однажды забрался на дерево в своем саду, чтобы понаблюдать за совой, и упал. Находясь в полубессознательном состоянии, он увидел, как по воздуху плывет дух старого тибетского монаха, который в него и вселился.
Когда я думаю об истории Лобсанга Рампы, мне вспоминается роман аргентинца Сесара Айры «Маг» (El Mago). В нем человек по имени Ханс Чанс отправляется на магический конгресс в Панаму, надеясь, что там его провозгласят лучшим магом в мире. Ханс Чанс считает себя достойным такой чести по одной причине: он единственный из ныне живущих магов обладает реальной силой, остальные просто фокусники, ловкачи и шарлатаны, использующие жалкие уловки. Но вот парадокс: Ханс Чанс никогда не будет считаться более чем посредственностью, потому что его природная магия не столь зрелищна, как эффектные трюки его соперников, которые в своих выступлениях полагаются на реквизит и всевозможные ухищрения.
Писательская карьера Сирила Хоскина должна была закончиться, как только его мистификация была раскрыта, но он продолжал писать книги от имени тибетского монаха до самой смерти в 1981 г. Его успех сыграл важнейшую роль в создании моды на все связанное с Тибетом, которая жива и по сей день. Один преподаватель американского университета вспоминал, как трудно ему было в 1990-е гг. заставить своих студентов понять, что правда о Тибете – это не то, что рассказывал Лобсанг Рампа в «Третьем глазе», а то, что пишут серьезные историки и публицисты. Если мы призадумаемся над этой историей, то, возможно, нам следует признать, что маг из романа Айры был прав: у самозванца больше шансов на успех, чем у настоящего мага.
Джентльмен с рождественским пудингом
Мы могли бы часами спорить, кто лучший персонаж Диккенса. Дэвид Копперфильд, Пип, Эбенезер Скрудж, мистер и миссис Микобер или кто-то еще. Но мне кажется, что всех их затмил другой персонаж, родившийся в голове английского писателя: персонаж по имени Чарльз Диккенс.
Ни один писатель, кроме Шекспира, не олицетворяет британскую гордость так, как Диккенс. Для англичан он был, по словам его дочери Кейт, «веселым, шутливым джентльменом, который ходил по жизни с рождественским пудингом в одной руке и чашей пунша в другой». Диккенс прибегал ко всем доступным ему средствам для того, чтобы правда о том, что он вовсе не был просто добродушным шутником и любителем
