Вкладывая слова сомнения в уста Сэма, Диккенс, может быть, сам испытывал то чувство, которое испытывает читатель, закрывая его книгу: как жаль, что кончилась вся эта неразбериха! А может быть, в таком ненастоящем окончании «без конца» неясно для самого Диккенса проявился инстинкт писателя: если бы дальнейшие его литературные успехи оказались не так блестящи и он потерял внимание читателя, ему нетрудно было бы вернуть его, вызвав вновь на сцену мистера Пиквика. Мистер Пиквик воскрес бы и, как воскресший Рокамболь, продолжал бы свои похождения: вне времени их можно было бы продолжать, сколько хватило бы пространства. И действительно — не прошло и двух лет по окончании «Пиквикского клуба», как Диккенс обдумывает план новой литературной затеи с участием мистера Пиквика и Сэма Уэллера, изложенный им в письме к Форстеру (июль 1839 г.).
Это план издания, которое должно было напоминать, по его собственным словам, аддисоновский «Спектейтор» («Зритель»); но, с другой стороны, нетрудно заметить в нем также сходство с планом «Пиквика». Издание должно открываться некоторой вымышленной историей возникновения его, затем вводится нечто вроде маленького клуба, отчет о действиях и похождениях членов которого может быть дан в свободной последовательности; далее могут быть вводимы новые лица и вновь выведены мистер Пиквик и Сэм Уэллер; к этому присоединяются в свободной форме и в произвольной последовательности очерки, рассказы, приключения, письма мнимых корреспондентов; особое внимание уделяется палатам (парламента) и Лондону, о прошлом, настоящем и будущем которого будут вести ночные беседы (Диккенс вспоминает «Тысячу и одну ночь») Гог и Магог (деревянные статуи, украшавшие Гилдхолл лондонского Сити), а также сатирическим статьям, темою которых будет местная юстиция, а формою — переводы «Варварских хроник» несуществующей страны (нечто вроде «Путешествий Гулливера», поясняет Диккенс).
В следующем, 1840 г. Диккенс начал осуществлять этот план в урезанном и обесцвеченном виде в «Часах мистера Хамфри»; из футляра этих часов доставались рукописи и читались в небольшом кругу друзей. Первый выпуск «Часов» был распродан в огромном количестве экземпляров (около 70 000), но лишь читатели узнали, что это не начало большой повести, спрос на издание упал. Диккенс тотчас изменил план издания и начал печатать «Лавку древностей», которую прервал всего два раза небольшими вставками, страховавшими от неуспеха: в них действовали мистер Пиквик и оба Уэллера. После этих небольших перерывов продолжается и заканчивается «Лавка древностей», а к «Мистеру Хамфри» Диккенс возвращается только затем, чтобы ввести в эту же рамку «Барнеби Раджа» и ликвидировать «Часы». Таким образом, затея оказалась неудачной: две большие повести разорвали слабую раму, и даже воскрешенный Пиквик оказался недостаточной скрепою. Но хотя Пиквик и Уэллеры явились только для спасения автора от литературной неудачи, новая встреча с ними доставила живейшее удовольствие их друзьям.
II. ИСТОРИЧЕСКИЙ ФОН
ЧАСТЬ 16
Англия на рубеже нового века
Для подлинного реализма Диккенсу недоставало столь же развитого чувства времени, каким у него было чувство материального пространства. Для реального определения социального факта мало пространственной приуроченности, хотя бы указываемое пространство и было так заполнено материально-бытовым содержанием, как это бывает у Диккенса; вне времени, вне конкретной истории факт остается оторванным от почвы. Включение факта в бытовую обстановку места, при отрешенности от времени, только усиливает впечатление фантастического. Между тем эпоха, в которую жил мистер Пиквик, была эпохою большого исторического напряжения. Полезно припомнить некоторые ее особенности. Вторая половина XVIII и начало XIX века в Англии — пора быстрого, интенсивного революционного превращения земледельческой и мануфактурной страны в крупнопромышленную. Битва при Ватерлоо в 1815 г., кончившаяся победой Англии и разгромом Наполеона, означала выход промышленной Англии не только на Европейский континент, но и на рынки всего мира и на все торговые пути. Стремительное развитие промышленности, огромные успехи машинного производства, так называемая «фабричная система» (ч. 18) не только не тормозили, по крайней мере поначалу, сельского производства, но даже содействовали ему, поскольку и здесь могли найти себе применение новые средства труда (машинное оборудование, работа пара) и новые формы путей сообщения и транспорта (искусственные каналы). Сельское хозяйство реорганизуется, — мелкие земельные собственники разоряются, увеличивая массы бездомных батраков, а крупные земельные владения сосредоточиваются в немногих руках.
В этих же руках была сосредоточена политическая власть, в распоряжении которой находилась государственная машина, поддерживающая крупное землевладение, покровительствующая ему и защищающая его как от внешней конкуренции, так и от возможного понижения цен на внутреннем рынке. Крупные и даже средние земельные арендаторы, которые по своим экономическим интересам входят в состав «среднего класса», тем не менее отождествляют свои интересы с интересами крупного землевладения и поддерживают его партию. С другой стороны, землевладельцы нередко вкладывают свободные капиталы в разные виды фабричной промышленности и не видят на первых порах относительного противоречия своих интересов с интересами крупной буржуазии, превращающейся в независимую политическую силу. В новой сфере приложения своего капитала они ждут привычного для них покровительства государства и не всегда понимают, что с их же помощью растет новая социальная сила, жизненным условием которой является экономическая свобода.
Из крупных государственных людей Англии конца XVIII и начала XIX века едва ли не один Питт (Уильям Младший) достаточно проник в существо этой силы и усвоил ее теорию свободы. Но и он, видимо, не понимал, что его попытки, и более или менее удачные (расширение свободы внешней торговли), и вовсе неудачные (расширение политических прав буржуазии), должны были вести к обострению классовых противоречий, а не к сглаживанию их. Предложенный им билль о реформе парламента был отвергнут в палате общин, хотя, как выражаются историки, на его стороне было «общественное мнение», то есть мнение «мануфактуристов», уже тогда имевших в своем распоряжении прессу. Буржуазия уже осознавала себя как класс, но она была еще связана в проявлении своей классовой воли. Парламент преподал среднему сословию наглядный урок, состоявший в том, что оно должно было рассчитывать прежде всего на собственные силы; а отпадение Соединенных Штатов и Французская революция учили методам проявления этой силы. Тем не менее именно борьба Англии с революционной Францией и Наполеоном задерживала открытое выступление среднего класса: оставаясь политически неполноправным, он тем временем накоплял капиталы и накоплял энергию.
Война велась на континенте, и Британские острова не подверглись разорительному вторжению неприятельских войск. Но порты Англии были закрыты для иностранных судов, подвоз средств пропитания прекратился, и страна должна была рассчитывать на собственные ресурсы, которых не хватало. Под пашню ушли не только прежде возделывавшиеся, культурные площади, но также менее пригодные для обработки и болотистые земли. Цены на земледельческие продукты, хлеб и мясо поднялись до максимальной высоты. Соответственно росли и доходы прежде всего крупных землевладельцев, но также их арендаторов и даже средних фермеров. Не в худшем положении оказались и английские промышленники и купцы, так как фабричное производство в стране безостановочно росло и совершенствовалось, а господство английского флота на морях, достигнутое еще до окончания войны, открывало широкие возможности для сбыта фабричных товаров.
Когда наконец 18 июня 1815 г. война завершилась победою Англии, для инициативы английской буржуазии, казалось, открылся простор всего мира. Лишь в пределах собственной страны она не пользовалась полнотой прав, так как по-прежнему вся политическая и государственная власть была в руках представителей крупного землевладения. Для нее наступило время заявить свои претензии и предъявить требования. Однако неограниченные экономические перспективы, открывавшиеся перед средним классом, оказались вдруг стесненными в силу тех же реальных исторических условий, в силу которых они появились, — в силу чрезмерного роста промышленной продукции. Подлежащая сбыту продукция превышала наличный спрос на нее, ибо была не по карману обнищавшему потребителю, с вожделением и раздражением взиравшем на изобилие, среди которого он прозябал. Едва ли не впервые в истории в английской промышленности наступил кризис: вскрылось одно из противоречий буржуазного хозяйства с его «фабричной системой», противоречие между избытком производства (перепроизводством) и недостатками распределения материальных благ, которые были недоступны огромным массам рабочего населения страны, возраставшего вследствие продолжавшегося разорения мелких собственников и возвращения на родину распущенной после войны армии.
