не оборачивался, но чувствовал взгляд Саши на своем затылке. Он поднял глаза и увидел в зеркальном отражении, что жена в самом деле смотрит. Сочувственно, а не ревниво.
– Как она погибла? И почему именно я должна ему сказать?
– Ты – женщина. У тебя мягче получится. А у меня и так с ним напряженные отношения. Он догадается, что я виноват.
– Если ты его налупишь, у вас не станут лучше отношения.
– Ты не понимаешь. Мальчишка рос в мужском мусульманском обществе и понимает одну лишь силу. Поэтому тянется к Александрову, подсознательно чувствуя, что тот наделит его этой силой.
– Он слишком похож на тебя. Он не потерпит насилия или унижения. Ты сказал, что он догадается о твоей вине… А ты разве виноват в смерти Зары?
– Она погибла у меня на глазах, а я ничего не смог… Значит, виноват, – он достал из ящика браслет Зарифы, составленный из множества старинных динаров. Он купил его у того же скупщика краденого, что и свои часы. Цепочка браслета была из золота, и на нее нанизаны древние монетки. Странно, как не задержали с этим украшением на таможне.
Петр положил браслет в карман пиджака. Саша проследила взглядом за его манипуляциями, однако тактично промолчала, убежденная, впрочем, что все у него с Зарой было, но предпочитая не бередить душу ни себе, ни ему и не собираясь сражаться с тенью погибшей курдянки.
Горюнов уже сменил парадную форму на спортивного кроя светло-синий пиджак, черные джинсы и черную рубашку. Два новых, полученных в Кремле ордена убрал в сейф и взял оттуда пистолет, разрешенный к ношению, но не табельный, а иракский ТТ. Этот пистолет он передал через связного Тобиаса в Москву из Багдада по дипломатическим каналам с одобрения руководства. С одной стороны, в качестве трофея, а с другой – генерал уже тогда рассматривал перспективу работы Горюнова только в России. Такой пистолет вещь незаменимая в случае внедрения. Многое скажет о своем владельце.
– Ты меня пугаешь все больше, – Александра обняла его, сунув руки под пиджак и ощущая правым предплечьем рельеф пистолетной кобуры для скрытого ношения. – Зачем тебе оружие?
– Это излишняя информация для тебя. Мне ничего не угрожает, – Петр растрепал ее короткие волосы, ткнулся в них носом, но тут же, скосив глаза, посмотрел на электронные часы, стоящие на прикроватном столике. – Мне пора. Опоздаю на самолет. Слушай, а тебя проинструктировали насчет безопасности? По поводу звонков или если кто-то будет спрашивать обо мне или Мансуре.
– Все я знаю! – сердито оттолкнула его Саша, сверкнув синими глазами. – И Мансур под другим именем в школе учится. Ты равнодушный, как бревно!
– У бревна нет души, а потому оно не может обладать таким качеством, как равнодушие, – попытался отшутиться Петр и постарался привлечь Сашку к себе, но она отдернула локоть и отошла к детской кроватке.
– Ты был легким, шутил, а теперь ты – черный. И снаружи, и внутри. Словно через тебя прошел ток высокого напряжения и ты обуглился. Я с тобой говорю, а ты где-то по ту сторону.
– По ту сторону чего? – машинально уточнил Петр, прикидывая, успеет ли он перед отлетом перекинуться парой слов с Володиным и выведать у него планы Александрова на его, Горюнова, счет. «Хотя какие, к черту, планы? Я теперь в ФСБ», – подумал Горюнов, глядя на стену поверх Сашкиной головы.
– По ту сторону реки, моря, океана! – выпалила она. – Вот как сейчас. Думаешь, я не вижу, что ты не слушаешь меня? Нет, ты стал другим.
– Мне же надо было тогда обаять тебя. А теперь я обычный, стареющий полковник, у которого красивая и очень молодая жена, родившая ему прекрасную дочь. Но этой самой жене придется смириться с тем, что походы в кино и театр, в гости будут редкостью, работы у меня много, меньше не станет; что сейчас сложный период, когда я начинаю жизнь практически с нуля по определенным причинам. Я жил бирюком большую часть жизни и вряд ли резко стану покладистым, добропорядочным семьянином.
Саша слушала внимательно, наклонив голову так, что челка пшеничных волос наползла ей на глаза, спрятав их в тени.
– Подхалим ты все-таки, – наконец проговорила она после паузы. Саша то ли ждала продолжения, то ли пыталась совладать с волнением. Ему показалось, что, стараясь говорить весело, она едва сдерживает слезы.
* * *
У хитрого Володина выведать ничего не удалось. Еще бы! Александров выбрал себе зама под стать.
В зале ожидания аэропорта Петра встретил Зоров – невысокий крепыш с зачесанными со лба черными волосами, в костюме, при галстуке. Он напоминал Петру депутата советских времен. Для завершения образа ему не хватало только депутатского значка, кожаной папки вишневого цвета и секретарши за спиной с блокнотом в наманикюренных пальцах, готовой записывать каждый звук, исторгаемый из благородного осанистого тела Мирона Гавриловича.
«Вот же имечко у него старорежимное! – думал Петр, бесцеремонно оглядывая своего подчиненного с ног до головы. – Как он в чекисты-то угодил? Попович!»
Глаза у Зорова изумрудные, котовские, с прищуром, лицо тоже крепкое, как и фигура, смуглое от сочинского загара. Стабильное какое-то лицо – стабильность источал весь его облик.
Петр отчего-то, глядя на Зорова, вспомнил события сегодняшнего утра, награждение и слова Президента: «Я о вас много наслышан, Петр Дмитрич. Давно хотел познакомиться, да вы ведь все за пределами нашей Родины трудились на благо России. Спасибо вам. Трудные задачи выполняли, и я уверен еще послужите. Знаю, что в другом ведомстве теперь, но враг все тот же – терроризм».
«С кем воевать по одну сторону баррикад? С этим майором?» – думал Горюнов, когда они уже прошли в самолет, сдали оружие пилоту в сейф и заняли свои места.
Но как ни накручивал себя Петр, Зоров ему был симпатичен своей аккуратностью в одежде и в прическе – это не поза, не заносчивость, а уважение к профессии и к окружающим. Сам Горюнов не придавал значения одежде, только если в качестве элемента маскировки. Саша накупила ему одежды, решив, что все старое пригодно только для поездок за город.
С Мироном Горюнов уже немного общался, когда разбирались в каракулях Недреда. Петр взял с подчиненным покровительственно-насмешливый тон, а майор не обижался – смотрел ему в рот, узнав, что эту бесценную тетрадь полковник раздобыл самолично.
Когда они уже пристегнулись, а самолет, подрожав от нетерпения перед взлетом, начал свой судорожный разбег, подпрыгивая на стыках сырой от зимней слякоти бетонки, Зоров подался к Горюнову:
– Петр Дмитрич, я вас поздравляю с госнаградами.
– Что за сорока на
