Ее край, расположенный рядом с застекленной кассой, прикрыт небольшим навесом, защищающим от палящего солнца. Я осторожно ставлю рюкзак на землю и оглядываюсь по сторонам в поисках, куда бы сесть. Невдалеке стоит ржавое инвалидное кресло. Однако на нем висит объявление: «Это не для тебя, а для больных и их сиделок».
Прищурившись, вглядываюсь сквозь дымку в смутные контуры холмов, вздымающихся на противоположной стороне взлетной полосы. У их подножия замер вертолет. Его почерневшая согнутая хвостовая часть и покоробленные лопасти винта указывают на то, что он приземлился не совсем по плану. Я откашливаюсь и кидаю взгляд на часы. Десять сорок семь. Отлично. Самолет должен отправиться в одиннадцать.
Однако и по прошествии четырех часов мы продолжаем ждать. Голова у меня кружится, ноги дрожат, и я невольно начинаю сожалеть о том, что не страдаю каким-нибудь заболеванием и не имею квалификации медбрата. Устав от неопределенности, обращаюсь к стоящему рядом мужчине и спрашиваю его, не знает ли он, в чем причина задержки. Может, самолет сломался? Или на борту обнаружились какие-то технические проблемы? «Нет-нет, все хорошо», — заверяет он меня. «Тогда, может, вы знаете, чем объясняется четырехчасовая задержка?»
— A-а, это Соломоново время, — отвечает он.
Все вокруг разражаются смехом.
— Соломоново время?! — я присоединяюсь к остальным в некотором недоумении.
Тогда мне невозможно было представить, как это самое Соломоново время повлияет на дальнейшие события моей жизни. Оно оказалось совершенно не поддающимся переменам — вообще не колыхалось, обволакивая каждого, кто попадал под его воздействие. Абсолютно беспорядочное и асимметричное, Соломоново время не подчиняется никаким правилам; благодаря ему события происходят не только на несколько дней раньше или позже, чем должны, но и вовсе могут не случиться. Сроки и расписания теряют из-за этого свой смысл, а договоренности, графики и планы рассыпаются на глазах.
Соломоново время струится во всех лесных потоках и пульсирует в жилах всех обитателей островов. Будильники не звонят, наручные часы низведены до роли украшения. Время управляется лишь луной и солнцем, светом и тьмой. Скользящие цепочкой месяцы похожи друг на друга: в декабре точно так же жарко, как в мае, в ноябре так же сыро, как в июне. Каждодневность, если не считать утренней и вечерней молитвы, столь же беспорядочна, что и детская, заваленная игрушками. Часы трапез растягиваются в бесконечные пиршества. Работа, отдых и развлечения перемешаны, будто шарики мороженого, тающего на тропическом солнце.
Конечно же, дни, недели и годы сменяют здесь друг друга, как и в других частях света, однако островитяне почти не придают этому значения. Будучи одержимыми жизнью, они даже не задумываются о скоротечности. Соломоново время пропитано магией — растворяется, скручивается, растягивается или погружает вас в состояние блаженного покоя и безмятежности, а иногда доводит до полного исступления.
Я сижу на асфальте, прислонившись спиной к выгоревшим обшивочным доскам. И вдруг, словно по команде, на полосу выкатывает самолетик, и из него выскакивает пилот в черных с золотом солнечных очках, гармонирующих с его эполетами и придающих ему вид разъяренного насекомого.
— Мунда, Мунда!
Никогда в жизни не видел такого маленького самолета, походящего скорее на авиамодель, чем на действительно летающую машину. Я вскакиваю, отчасти готовясь к посадке, отчасти от изумления. Если та сотня ожидающих отправления пассажиров вместится в этот самолетик, мне предстоит стать очевидцем величайшего чуда со времен Христа, когда он накормил тремя хлебами и одной рыбой тысячи людей. Однако размышлять времени нет, так как неулыбчивый австралийский пилот явно спешит.
— Все на борт. Мы немного опаздываем, — заявляет он, открывая небольшой квадратный люк в хвосте самолета, и семеро из нас бросаются вперед, чтобы запихать свои рюкзаки и сумки в крошечный багажный отдел.
Под строгим руководством пилота мы залезаем внутрь. «Судя по всему, Мунда — не самое популярное направление», — думаю я, пробираясь по проходу длиной в два метра.
В результате мое место оказывается непосредственно за правым плечом пилота, остальные шесть пассажиров парами сидят у меня за спиной. Бросив взгляд на приборную доску, замечаю, что на ней явно не хватает рычагов управления. Пилот поворачивает несколько тумблеров, и после непродолжительного чихания двигатель, испуская клубы черного дыма, начинает работать. Целый ряд шкал на приборной доске не подает никаких признаков жизни. А остальные включаются лишь ненадолго, после чего вновь гаснут.
И тем не менее, перелистывая инструкцию по поведению пассажиров в аварийной ситуации, я прихожу к выводу, что все обойдется. Инструкция напечатана на потертом картоне и снабжена многочисленными иллюстрациями, на которых изображены белые мужчины в костюмах, курящие трубки, и женщины в шляпках и длинных перчатках, нервно комкающие свои сумочки. Мы минуем застекленный фасад терминала, и я, выглянув в иллюминатор, который ходит ходуном и грозит открыться (вероятно, в целях вентиляции), вижу пейзаж во всем его великолепии: цвета национального флага — зеленый и голубой — перемежаются желтыми полосами песка, отделяющего океан от джунглей. В иллюминаторе отражается мое бледное лицо.
Не исключено, Капитан сидел на том же самом месте и смотрел в этот же иллюминатор! По крайней мере, летающая железяка точно была создана в эпоху, когда о реактивных двигателях и не думали, как раз во времена Капитана. И теперь мне предстояло увидеть то же, что видел он бог знает с какой высоты. Кстати, у меня есть все основания полагать, что в данный момент я нахожусь к Господу гораздо ближе, чем когда-либо раньше.
А потом мы неожиданно отрываемся от земли. Пилот без всяких видимых усилий выжимает на себя рукоять управления и одновременно поворачивает тумблер на своих серых наушниках. Из-за приглушенного рева двигателей до меня начинают доноситься металлические звуки поп-музыки, и мы взмываем вверх, оставляя свою тень самостоятельно скользить по земле.
Удостоверившись в том, что обе половинки моего пристежного ремня плотно закреплены, я оглядываюсь, чтобы посмотреть, как остальные пассажиры пережили взлет. Однако все уже погрузились в сон.
Только что перед нами торчала высокая изгородь и маячил старый ангар, и вдруг за ветровым стеклом оказывается чистейшее синее небо такого насыщенного цвета, что, кажется, к нему можно прикоснуться. Совершив крутой подъем, самолет выравнивается. После того как мои уши привыкают к гулу, а глаза смиряются с тем, что дверца люка окружена щелями, я начинаю получать удовольствие от происходящего.
