ладоням у нее проползли еще два насекомых и паук на тонких ножках. Пискнув, она отшвырнула их от себя.
– Что ты сделал?
– Это не навсегда, но сейчас твои волосы принадлежат лишь тебе. Мне нечем распутать их… но я могу расчесать их пальцами и заплести. Как веревку. Руки у меня очень ловкие, – прибавил он.
Она могла расчесаться сама. Могла сама заплести себе косы. Но внезапно ей захотелось, чтобы это сделал кто‐то другой. Захотелось почувствовать, как ее волос кто‐то касается. Сестра часто расчесывала ей волосы. И она тоже часто расчесывала волосы своей сестре.
– Ладно, – согласилась она.
Хёд осторожно коснулся ее волос. Он начал с кончиков и двигался все выше, к корням. Ногти у него были короткими, а терпение – безграничным. Пока он возился с ее волосами, у нее стали слипаться глаза.
– Ты гнешься, словно тетива от лука, – сказал он.
– Мне снова хочется спать. – Но теперь глаза у нее слипались не от усталости, а от неги. Как же она соскучилась по мягким и нежным прикосновениям.
– Получилось не так хорошо и плотно, как когда я плету корзины, – сказал он, закончив, – но я не хотел причинить тебе боль. Для начала пусть будет так.
– Спасибо. – Она отодвинулась, но чувствовала, что теперь обязана сделать что‐нибудь для него. Ее приучили отвечать добром на добро: за услугу всегда платят услугой. – Пожалуй, я могу для тебя спеть, – сказала она. – Одну песню.
– Мне бы этого очень хотелось.
Она раскрыла рот, но сразу его закрыла. Она не знала, что ему спеть. Все песни, которые она хранила в уме и на сердце, были о доме и о семье. Мысли путались, и единственной песней, которую она сумела вспомнить, оказалась шутливая песенка про крота, которую вечно распевал Гилли. Льется песня моя, словно мёд, на свете жил-был слепой крот. Слова этой песенки крутились у нее в голове с тех пор, как ей встретился Хёд. Ведь Хёд и крот рифмуются.
И она, не задумываясь, запела, прямо на ходу меняя слова песенки.
На свете жил парень Хёд.
Не видел ничего, словно крот.
Он ползал и бегал,
Таился от мира,
Но все же попал в переплет.
Хёд нахмурился и поджал губы. Гисле стало нестерпимо стыдно. Песня получилась жестокой. Она хотела его рассмешить, но теперь ему было не до смеха.
– Я похож на крота? – спросил он.
– Нет! Совсем нет.
– Мне тоже так не кажется. Однажды я держал в руках крота. У него такие нелепые лапы… мне он показался довольно противным.
– Мне кроты нравятся, – робко сказала Гисла, стараясь исправить свою ошибку.
– Ты сама сочинила эту песенку? – спросил он. – Прямо сейчас? – Голос у Хёда был спокойным и любопытным. Казалось, он не обиделся.
– Нет. Это глупая песенка, которую вечно горланил мой брат. Гилли всегда придумывал песни про разные глупости. Про самые обычные вещи.
– Но он явно не был знаком с парнем по имени Хёд.
– Нет, – подтвердила она. И спела ему песенку, которую придумал Гилли, но на этот раз не стала менять слова:
Льется песня моя, словно мед:
На свете жил-был слепой крот,
Он ползал и бегал,
Таился от мира,
Но все же попал в переплет.
– И правда, смешная песня. И глупая, – с улыбкой сказал Хёд. – Спой мне еще. Спой ту песню, которую ты пела в море.
– Я тогда пела много песен, – прошептала она.
Вот он и вернулся обратно, к своему первому вопросу.
– Почему?
– Я хотела, чтобы моя семья меня услышала. Чтобы меня услышал Всеотец Один… и забрал меня к ним.
– Ты пела его имя… имя Одина. Я это слышал. Эту песню поют хранители в храме.
– Отец Один, ты все видишь, – пропела она, понимая, о какой песне он говорит. Он согласно кивнул, и она продолжила: – Отец Один, ты все видишь. Видишь, я здесь, под тобою? Забери меня на гору, где живут лишь храбрецы.
– Та самая песня. Спой еще раз, – прошептал он.
Она спела еще раз, прибавляя новые куплеты, вновь и вновь умоляя Одина. Она не боялась смерти, потому что знала: смерть не придет. Такова суть страха. Страх взывает к судьбе, и та всегда ему отвечает.
Она допела, но отзвуки ее песни эхом отражались от стен пещеры. Взглянув на Хёда, она увидела, что он сидит с совершенно прямой спиной, закрыв свои странные глаза.
– Хёд? – изумленно позвала она, а потом потянулась к нему, взяла за руку. – Это песня о смерти. Не надо было мне ее петь, – сокрушенно сказала она. – Быть может, ты веришь в такие вещи. Я не хотела тебя пугать.
Он сжал ее ладонь в своей:
– Я не испугался… но я увидел гору. Твой голос рисует у меня в голове разные картины. В ночь, когда был шторм, я решил, что твой голос – дар от самого Одина. Тогда я всю ночь напролет слушал твое пение. Но не видел картин. Не видел… цветов. Это… потрясающе.
– Мой голос рисует картины? – ахнула она.
Никогда прежде она не слышала ничего подобного. Но… она никогда еще не пела слепцу.
– Спой еще, – попросил он, не выпуская ее руки.
Она спела ему песнь урожая – золотые яблоки, красное вино, синее небо, яркие оранжевые сполохи костра, вокруг которого все танцуют. Она пела, а Хёд все сильнее сжимал ее ладонь обеими руками, словно боясь, что она вырвется… или сбежит от него. По его лицу разливался восторг, свет от огня плясал в затянутых туманом глазах.
– Я не знаю, как они называются. Цвета… я вижу их у себя в голове… но не знаю названий. Споешь мне еще? Я хочу снова их увидеть.
Как могла она отказать? Она снова спела ему ту же песню, с самого начала.
– Золотые яблоки, – восхитился он. – Что значит золотые? Что еще золотое?
Она задумалась.
– Мои волосы. Они тоже золотые.
Он коснулся ее волос, помял в пальцах прядь, сосредоточенно хмуря брови, словно запоминая.
– А глаза? Какого цвета твои глаза? – спросил он.
– Синие. Как небо из песни.
– Синие, как небо, – повторил он. – Какой прекрасный цвет – синий.
– Да, прекрасный. Порой море бывает синим, как небо. Но оно меняет цвет. Порой оно становится зеленоватым, подергивается дымкой… как твои глаза.
– У меня глаза цвета моря?
– Да. Я никогда прежде не видела таких глаз.
– Ты знаешь песню о море? – с надеждой спросил он. – Мне бы так хотелось его
