Около зеркала я раз драил иллюминатор, в его кругляше виднелись осклизлые сваи причала. Даже не сообразил я сразу, что такое произошло, когда эти сваи вдруг поплыли мимо иллюминатора. Затем сверху, через воронку люка, раздался противный треск. Бросив бритву, я кинулся по трапу на полубак, и надо мной взвизгнул лопнувший швартов. Глянул на мостик — там ни одного офицера, только метался одинокий сигнальщик, голося в ужасе:
— Ход дали… обороты на среднем… авария!
Я не сразу осознал всю дикость обстановки! На палубе — ни души. Корабль, держась за берег тросами, развил высокую скорость. Форштевнем он таранил перед собой тральщик, один наш швартов случайно подцепил американца под корму, трос натягивался и уже начал вытаскивать союзника из воды. От юта бежал босой, прямо с койки, боцман, крича издали:
— Отдавай концы! Отдавай, отдавай!
Я стал раскручивать «восьмерки» с кнехтов. Конечно — без рукавиц, причем напряженные до предела тросы ранили руки. Эсминец продолжал работать турбинами. Швартовы лопались с такой силой, что, саданув по борту рваными концами, оставляли шрамы на прочном металле. Снова острое вжиканье, будто мимо пронесся снаряд, и трос метнулся над моей головой. Даже прическу задело! Хорошо, что я пригнулся секундой раньше, иначе снесло бы за борт половину черепа. На пару с боцманом мы отдали носовые… А союзный корвет вздернуло тросом за корму так, что обнажились его винты, и там в панике бегали два нетрезвых американца, один с аккордеоном, другой с мандолиной. На мостик уже взлетел наш командир, не успевший накинуть китель. Из люков и дверей перло наверх команду по сигналу тревоги…
Потом выяснилось, что телеграф на мостике остался зачехленным, рукояти его стояли на «стопе». А в машинах диск телеграфа почему-то отработал «средний вперед». Котельный машинист повиновался движению стрелки и дал пар на турбины. Эсминец со спящей командой, не выбрав швартовых, тронулся вперед. Хорошо, что авария случилась не в море на боевой позиции, а в родимой гавани. Обошлось без катастрофы.
Я снова спустился в кубрик и окончил свое первое в жизни бритье.
По трансляции с мостика объявили:
— Юнге Эс Огурцову за проявленную инициативу и активные действия в аварийной обстановке объявляется благодарность…
Это была последняя благодарность, полученная мной на флоте.
Парад кораблей в честь нашей победы на всю жизнь остался в памяти. Никогда не забуду, как изрыгнули огненные смерчи башни линкора «Архангельск», как чеканно качались вдоль палуб одетые в черное прославленные экипажи подводных лодок. Наш эсминец тоже выпаливал в небо из пятидюймовок. Гирлянды огней повисали под облаками, неслышно опадая в воду, а от Мурманска гремела музыка — там тоже ликовали победившие люди.
Штурман стрелял из ТТ, а мне достался пистолет системы Верри, похожий на пиратский. Я заталкивал в него нарядные патроны фальшвейров, выстреливая их над собой. Мои ракеты взметывало ввысь, и они сгорали в удивительной красоте праздника, а я стрелял и стрелял. Я, как ребенок, стрелял и плакал. Патрон за патроном! Хлоп да хлоп! Ракета за ракетой! Мне было очень хорошо.
— Ура! Мы победили..
Так я, юнга Эс Огурцов, закончил войну…
РАЗГОВОР ВТОРОЙ
На этот раз вместо книг по тропической медицине я увидел на столе Огурцова стопку книг о древнерусской живописи.
— Возник новый интерес? — спросил я.
— У меня всегда так… Я привык обкладывать себя книгами на тему, которая мне мало известна или непонятна. Я поставил себе за правило: в день не меньше сорока страниц нового текста. Если свежих книг нет, я перечитываю что-нибудь знакомое, но уже не сорок, а сто страниц… Этим я постоянно держу себя в норме.
— Но ведь на это у вас уходит все свободное время?
— Как понимать «свободное время»? — спросил Огурцов. — Что значит «свободное»? Разве время должно быть незаполненным? Или вне работы человек должен гонять лодыря? Неверно! Карл Маркс называл свободное время пространством для развития личности…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Потом мы заговорили об отношении ремесла к образованию. Огурцов, кажется, гордился своей принадлежностью к «великому цеху мастеровых и ремесленников».
— Значит, у вас нет никакого диплома?
— Школа Юнг была единственным учебным заведением, которое я окончил. С тех пор я учу себя сам, и мне это нравится.
Очевидно, я задел больную струну в душе Огурцова.
— Диплом ведь еще не делает человека счастливым, — продолжал он. — Разве плохо быть хорошим ювелиром, скорняком или стеклодувом? Ведь чудеса можно творить! Вот я, компасный мастер, знаю русскую историю не хуже аспиранта в университете. Но я же не требую для себя диплома историка. По пять лет сидят на шее у родителей и государства, протирают себе штаны, а потом выясняется, что профессия им не нравится. Они, видите ли, ошиблись! Вот откуда рождается неудовлетворенность жизнью.
Постепенно наш разговор переключился на юнг.
— Сейчас я вам кое-что покажу, — Огурцов вышел и вернулся с бескозыркой, размером не больше десертной тарелки. — Вот это — моя… Смешно, правда? Глядя на нее, понимаю, какой я был тогда маленький. А счастлив я был тогда безмерно! Но первый пот с нас сошел именно на Соловках. Пришлось делать то, к чему некоторые из нас никак не готовились. Нам казалось, что главное — надеть форму. Однако еще никто не становился моряком от ношения тельняшки и бескозырки. Одного желания сражаться с врагом еще мало.
— Ну, а романтика… — напомнил я неосторожно.
Савва Яковлевич неопределенно хмыкнул.
— Романтика — фея нежная и весьма капризная. С нею надобно обращаться осторожно. Для тех, кто действительно любил флот, трудности только укрепляли их романтическое стремление. А из таких, что случайно увлеклись морем, романтику вышибло сразу, как пыль из мешка. Такие люди видят в морской службе лишь тяжкую повинность, которую приходится отбывать в расплату за минутное увлечение юности.
— Вы мне подали мысль, — сказал я. — Следующую часть я с ваших же слов назову так: «Без романтики».
— Вы все перепутали, — сердито отвечал Огурцов. — Таких слов я никогда не произносил. Как я, романтик в душе, могу отказаться от романтики? Нет, романтика как раз была. Только путь в нее лежал через преодоление трудностей. Тут скрывать нечего: было нелегко.
— Так как же мы назовем следующую часть?
— А как хотите, — отмахнулся от меня Огурцов.
В конце разговора, собираясь уходить, я спросил:
— Савва Яковлевич, вы сегодня чем-то огорчены?
— Да. В газетах пишут, что какой-то мерзавец застрелил на Соловках последнего оленя. Это был самец. А год назад браконьер убил самку. Убил ее, сожрал тишком, а обглоданные кости забросил в крапиву. Архипелаг лишился большого семейства. Много веков назад монахи завезли оленей из тундры на остров и приучили их к жизни в этом дивном лесу. У красоты отнята часть ее! Соловки, — заключил Огурцов, — драгоценная жемчужина в короне нашего государства, а любой жемчуг, как вы знаете, нуждается в уходе. Иначе он померкнет, и ему уже не вернуть былого блеска!
![]()
![]()
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
ГАВАНЬ БЛАГОПОЛУЧИЯ
Не секрет, что в начале войны на самые опасные участки фронта командование бросало «черную смерть» — матросов! Тогда-то и появилась эта отчаянная песня:
А когда бои вскипают И тебе сам черт не брат, В жаркой схватке возникают Бескозырка и бушлат. Это в бой идут ма-тро-сы! Это в бой идут мо-ря!
