Читаем без скачивания Профессионалы - Лоуренс Блок

Еще какое-то время он постоял в нише, обдумывая ситуацию. Затем направился к своему автомобилю, припаркованному за перекрестком. Отъехал чуть подальше, оставил автомобиль напротив дома, в котором не светилось ни одно окно. Снял пиджак, галстук, сменил начищенные кожаные туфли на кроссовки. Вернулся назад, к дому, что примыкал к автостоянке. По подъездной дорожке прошел во двор. Почва на лужайке мягко пружинила: днем траву обильно полили водой. Когда вспыхнул свет в одном из окон, Мэнсо мгновенно распластался на мокрой траве. Ему тут же вспомнилась Боливия, операция по уничтожению партизан. Он так же вжимался в болотную траву, а совсем рядом партизаны чирикали на своем странном испано-индейском языке. Свет погас. Мэнсо полежал еще секунд десять — пятнадцать, потом легко вскочил, бесшумно двинулся к забору и внимательно осмотрел его.

Металлическая сетка высотой до подбородка. Ячейки слишком малы, чтобы всунуть носок. Верхние концы вертикальных проволок оголены, торчат, как копья. Мэнсо разделся до пояса, затем вновь натянул рубашку. А майку скатал в плотный цилиндр и положил поверх забора.

Присел на корточки, замер.

Глава 11

Вывеска над дверью гласила:

«КНИГИ СВОБОДЫ»

Витрина пестрела написанными от руки цитатами из Библии, Декларации независимости и Конституции. Помимо нескольких десятков книг, ее украшали фотографии Джорджа Вашингтона, Адольфа Гитлера и губернатора одного из южных штатов, объявившего о своем желании стать президентом. Наклейка на бампер, каким-то образом оказавшаяся на стекле, рекомендовала читателю поддержать местную полицию.

Мердок долго и с видимым интересом изучал витрину, затем вошел в магазин. Когда он открывал дверь, звякнул колокольчик. Несколько секунд спустя из задней комнаты появился хозяин магазина в байковой рубашке с отложным воротничком и закатанными по локоть рукавами. На одной руке синела татуировка «Моя мать — моя страна». «Боже ты мой!» — подумал Мердок.

— Добрый день! — поздоровался он. — Проходил вот мимо, увидел вашу витрину и решил зайти, перекинуться парой слов.

— Всегда рад хорошей компании, — ответил мужчина.

Мердок пригляделся к нему. В возрасте, но парень крепкий. Отрастил, правда, живот — наверное, пьет много пива, но сила все еще при нем.

— Таких мест больше тут, поди, не осталось. Все заполонили так называемые либералы. Нормальных людей уже днем с огнем не сыскать.

Мужчина улыбнулся, но взгляд его остался настороженным.

— Каждый думает как хочет. Свободная страна, и все такое.

Произношение показалось Мердоку знакомым. Хозяин магазина рос или в Огайо, или в Индиане.

— Свобода бывает разная. Дома меня учили, что одно дело — уличная преступность, а совсем другое — думать, о чем хочется.

— Вы, видать, тоже с юга?

— Теннесси. Округ Хэмблен.

— А я знаю, где это!.. — Выговор стал совсем южным. — Ратледж? Нет, это другой округ. Морристаун?

— Административный центр нашего округа, вы попали в точку. Я и представить себе не мог, что так далеко на севере встречу человека, который слышал о Морристауне или об округе Хэмблен. Я-то родился недалеко от Расселлвилла. Каких-нибудь восемь миль, и ты в городе.

— А мои предки жили в сотне миль оттуда. Округ Клей. В Кентукки. К северо-западу. В Гузроке. Еще не встречал человека, которого угораздило там родиться.

— О Гузроке не слышал, но округ Клей знаю. Черт, да я бывал в этом округе! — Мердок помолчал. — Фамилия моя Купер. Но обычно меня зовут Бен.

— Джон Рей Дженкинс. Бен, раз ты знаешь округ Клей, тогда тебе известно, чем славятся наши края. Подожди.

Дженкинс прошел в заднюю комнату и вернулся с бутылкой, на две трети наполненной беловатой жидкостью. Ее хватило, чтобы пару раз наполнить стаканы. Потом Дженкинс бросил пустую бутылку в корзину для мусора.

— Ну и лето! — вздохнул Мердок. — С каждым днем все жарче. И одному Богу известно, как подействует солнце на этих, что с курчавыми волосами.

— Черт, да здесь об этом даже нельзя говорить! — Дженкинс рыгнул, сплюнул. — Ниггеры могут бить окна, стрелять, а белому человеку замечать этого не положено, а не то его обвинят в дискриминации его цветных братьев.

— Слышал, в прошлом году у вас было плохое лето?

— Плохое! Наверное, можно сказать и так.

Мердок долго изучал пол.

— Парни, которые из наших мест, они знают, что держаться надо вместе. Это страна белых людей. Округ Клей, округ Хэмблен, вы понимаете, о чем я говорю.

— Черт, конечно, понимаю!

— Так вот, может, вы знаете, с кем мне можно потолковать: кто не дружит с неграми и сам не приехавший из-за границы еврей. Понимаете, я живу в двух кварталах отсюда, и погром они могут начать в любой момент. А я не могу пойти в магазин и купить себе револьвер. И это называется свободной страной!

— Свободные люди имеют право носить оружие, — покивал Дженкинс. — В Конституции так и записано. Право на ношение оружия.

— Да разве эти слюнтяи из Вашингтона хоть раз заглядывали в Конституцию?

Дженкинс облизал верхнюю губу.

— Слушай, окажи мне услугу. Закрой дверь на засов и опусти жалюзи. Покупателей в этот час ждать не приходится. Знаешь, Бен, мы не в округе Клей и не в округе Хэмблен, однако и здесь есть люди, которые считают, что эта страна должна быть свободной. Пойдем-ка со мной.

Симпатичная негритянка в платье свободного покроя и кожаных сандалиях поставила на карточный столик три тарелки с едой. Мужчины с ней не разговаривали. Девушка молча вышла из комнаты. Мужчина поменьше ростом, которого звали Чарлз Мбора, тут же отправил в рот вилку окры[6], пожевал, проглотил.

— Еда для души! — воскликнул он. — У хонки души нет. Хонки ест мертвую пищу, у него мертвая белая кожа, а внутри — мертвая душа. Мертвые душа и сердце. Знаешь, почему он остается на ногах?

Говард Симмонз кивнул.

— Крадет нашу душу.

— Высасывает ее, как вампир. Наши кровь, сердце, душу. Сейчас они стараются нас убить, поверишь ли, брат, у них уже готовы газовые камеры. Хонки не знает, что с нашей смертью умрет и он. Он живет за наш счет, брат мой. Мы умрем, и он погибнет. Не будет крови, которую можно сосать, сердца, которое можно сосать, души. Хонки просто погибнет от голода.

Третий мужчина, черный, как уголь, и толстый, как Будда, промолчал. В присутствии Симмонза он еще не произнес ни слова, а Симмонз провел вместе с ним и Мборой уже три часа — сначала в кафетерии на Атлантическом бульваре, потом на пятом этаже кишащего крысами дома в самом сердце негритянского гетто в Ньюарке. «Еда для души», — думал он. — Как только они купили дом, он наказал Эстер: никаких бобов, никакой окры, никакой требухи и, ради Бога, никакой кормовой капусты. «Никакой еды для ниггеров, — твердо заявил он, словно не замечая, как не понравилось ей последнее слово. — И я говорю это, потому что так оно и есть. Триста лет наши люди ели это дерьмо, ибо ничего другого им не доставалось. Все знали, что есть это могут только ниггеры. Знаешь, о чем я мечтаю? Чтобы наши дети выросли, не зная, что такое еда для ниггеров».

«А нынче, — думал он, — она стала едой для души». Еда черных людей, а ты должен гордиться тем, что ты черный. Он понимал, что без гордости им не выжить, а чем еще можно гордиться, если на улицах убивают без счета, а в вонючий подъезд страшно зайти.

Однако ему-то было чем гордиться. Он гордился тем, что он Говард Симмонз. Он гордился собой, и ему не было нужды подкармливать свою гордость рассуждениями о том, что он черный, ест кормовую капусту и обожает негритянскую музыку. Он слушал Рея Чарлза и Отиса Реддинга, потому что они ласкали слух, но он слушал и Владимира Горовица, и будапештский струнный квартет по той же самой причине. Симмонз находил Махали Джонсона талантливым, но занудным и не любил Мамашу Мэбли. Он гордился своим домом, лужайкой, женой, детьми, собой и деньгами, которые мог заработать руками и головой. Так что поводов для гордости ему хватало и без окры.

Однако он съел все. Еда ему не понравилась. Будь его воля, он бы к ней не притронулся, но приходилось притворяться, что его угостили роскошным лакомством.

А Мбора все говорил и говорил:

— И вот что еще. Два человека, один сосет кровь другого, и что сие означает? Один — сущее зло, а второй — круглый дурак, и дурак заслуживает того, чтобы зло кормилось с него. Покорная жертва ничуть не лучше злодея. Эти евреи шли в газовые камеры, словно овцы на бойню, и есть ниггеры, которые поведут себя точно так же. Сейчас они позволяют сосать свою кровь, потом покорно пойдут на смерть. Овцы на бойню!

— Не все из нас — овцы.

— Одни разговоры. Разговоры и разговоры... — Мбора поднялся, заложил руки за спину и заходил по комнате, словно зверь в клетке. У него были глаза навыкате, прикрытые стеклами очков в роговой оправе. Одевался он, впрочем, как белый человек. Пиджак на трех пуговицах, белая рубашка, черный узкий галстук. Худой, угловатый, он кого-то напоминал Симмонзу, но тот никак не мог вспомнить, кого именно.