– Ну хорошо, пока оставим это. Но, похоже, нынче утром какие-то неизвестные искали твоей погибели. Если они не простые разбойники с большой дороги, то неплохо бы знать, кто они и кто им платит. У тебя по этому поводу нет никаких предположений?
– Нет, – все так же не разжимая губ, ответил он.
– Мне это небезынтересно, – мягко пояснил я, – потому что, вполне возможно, они захотят убить и меня.
– Почему? – спросил он недоуменно и даже оживился.
– Если на тебя напали из мести за то, что ты участвовал в той тинтагельской истории, тогда следующим у них на очереди буду я. А если им нужно было письмо, которое ты мне вез, то интересно – зачем? Если же, что самое правдоподобное, это обыкновенные грабители, то они где-то здесь таятся, и надо сообщить о них солдатам в лагерь у стен города.
– А-а. Понимаю, – протянул он растерянно и немного даже виновато. – Но я сказал правду, сударь: мне неизвестно, кто они такие. Я... я и сам тут лежу и все голову ломаю. Нет никакой зацепки в памяти. Значков на них вроде бы не было... – Он страдальчески свел вместе брови. – Я ведь заметил бы, будь у них значки, правда?
– А облачение какое?
– Я... я не успел разглядеть толком. Кажется, в кожаных камзолах и кольчужных подшлемниках. Без щитов, но с мечами и кинжалами.
– И кони под ними добрые, это я видел. А ты не слышал ли их речи?
– Помнится, нет. Да они и не переговаривались, так, возгласы только. Язык – британский, но из какой местности, не знаю. Я плохо разбираюсь в говорах.
– И не помнишь, ничего в них такого не было, что выдавало бы людей короля?
Я тронул близко от больного места. Он залился краской, но ответил сдержанно, ровно:
– Нет, не было. А разве это мыслимо?
– Казалось бы, нет. Но короли – странные существа, и особенно странные, когда у них совесть нечиста. Или, может быть, это были корнуолльцы?
Краска схлынула у него с лица, оно сделалось чуть ли не бледнее, мертвеннее прежнего. Глаза выразили горькую муку. Я попал в самую больную точку: вот опасение, которое его терзало.
– Ты думаешь, люди герцога?..
– В Димилоке перед отъездом я слышал, что король намерен признать герцогом Корнуолльским молодого Кадора. А уж этот-то человек, Ральф, конечно, не питает к тебе теплых чувств. Для него не имеет значения, что ты ведь, если подумать, был слугой герцогини и выполнял ее повеления. Он полон ненависти и, наверно, жаждет мести. И его можно понять.
Такое беспристрастное рассуждение его изумило, но и заметно успокоило. И, поразмыслив, он в тон мне ответил:
– Да, пожалуй, это могли быть люди Кадора. Хотя по виду и не скажешь. А может быть, я еще вспомню что-нибудь. – Он помолчал. – Но ведь Кадор мог убить меня в Корнуолле, если бы захотел. Для чего было ехать в эдакую даль сюда? Кадор ненавидит тебя, наверно, не меньше, чем меня.
– Гораздо больше, – возразил я. – Но меня ему не надо выслеживать. Он знает, где меня найти: весь мир это знает. Да он бы и не откладывал так долго.
Ральф озадаченно захлопал глазами. Потом, как видно, нашел для себя объяснение моему бесстрашию:
– Сюда, должно быть, за тобой никто не отважится последовать, побоятся твоего колдовства?
– Что ж, неплохо, если так, – не стал я с ним спорить. Зачем ему знать, как ненадежна моя крепость? – Ну а теперь довольно. Отдыхай. И утром увидишь, что стал чувствовать себя гораздо лучше. Заснуть сможешь? Или больно тебе?
– Да нет, – ответил он, кривя душой. Боль – это слабость, в которой он не хотел признаваться.
Я наклонился над ним и нащупал в запястье отзвуки ударов его сердца. Они были сильные и ровные. Я отпустил его руку и кивнул:
– Ничего, будешь жив. Кликни меня ночью, если понадоблюсь. Покойной ночи.
Но наутро Ральф так и не вспомнил ничего нового про тех, кто на него напал, и что это были за люди, оставалось неясным. Обсудить с ним письмо Марсии я тоже не спешил. Но вот однажды вечером, убедившись, что он достаточно окреп, я подозвал его. Весь день лило, и вечер наступил такой промозглый, что я развел огонь и уселся к теплу ужинать.
– Ральф, принеси сюда свою чашку, поедим вместе у огня. Я хочу поговорить с тобой.
Он послушно приблизился. Он как-то умудрился привести в порядок одежду, синяки и ссадины подзажили, и теперь это опять был прежний отрок Ральф, только прихрамывающий: рана на бедре еще не закрылась – и молчаливый, и выражение лица немного настороженное. Он приковылял к огню и уселся, где я показал.
– Ты говоришь, тебе известно, о чем еще писала мне твоя бабка, кроме здоровья королевы?
– Да, известно.
– Значит, ты знаешь, что она прислала тебя ко мне в услужение, опасаясь для тебя королевской немилости? А сам король давал тебе повод страшиться его?
Он слегка покачал головой. Но в глаза мне не посмотрел.
– Страшиться его? Да нет. Но когда пришла тревожная весть, что саксы высадились на южном побережье и я попросился в поход с его отрядом, он меня не взял. – Обида и негодование звучали в его голосе. – Хотя взял всех до единого корнуолльских воинов, которые сражались против него под Димилоком. А вот меня, который ему помогал, – нет.
Он отвернулся. Я видел опущенную голову, пылающую щеку. Вот, оказывается, в чем дело. Вот почему он обижен и сердит и так настороженно держится. И неудивительно, ведь он знал только одно: сослужив службу мне и королю, он за это лишился места при королеве и, хуже того, навлек на себя гнев герцога Корнуолльского, был опорочен как его подданный, изгнан из родных мест и определен в услужение там, где это ниже его достоинства.
Я сказал:
– Твоя бабка пишет мне только, что, по ее мнению, тебе будет лучше поискать себе дело за пределами Корнуолла. Оставим это пока: все равно ты не можешь заняться поисками, пока у тебя не зажила нога. Но скажи мне, король говорил с тобой хоть раз о той ночи, когда был убит Горлойс?
Долгое молчание – я уж думал, он не ответит. Наконец он произнес:
– Да, один раз. Сказал, что я верно послужил ему, и поблагодарил. Спросил, не хочу ли награды. Я ответил, что нет, я довольно вознагражден тем, что сослужил ему службу. А ему не понравилось. Он, должно быть, хотел дать мне денег, расплатиться и забыть. Он сказал, что больше я не могу служить ни ему, ни королеве. Что ради него я предал моего господина – герцога, а кто предал одного господина, может предать и другого.
– Ну? – спросил я. – Это все?
– Все? – Он так весь и вскинулся, пораженный, негодующий. – Это все?! Когда тебя так оскорбляют? К тому же это ложь, и ты знаешь, что ложь! Я служил госпоже, а не герцогу Горлойсу! И вовсе я герцога не предал!
– Да, конечно. Это оскорбление. Но нельзя ждать справедливости от короля, когда он сам чувствует себя Иудой. Ему нужны чужие плечи, чтобы переложить на них свое предательство, вот и пошли в ход твои и мои. Но едва ли тебе от него что-нибудь угрожало. Даже горячо любящая бабка не может назвать это угрозой.
