прочесть хоть что-то на его лице, но оно будто в тумане. Моя голова повернута к лампе. Печальный свет под бумажным абажуром навевает дремоту.* * *
Нет ли мне писем – спасибо – да, это от нее.
В «Гранде» темно. В дальнем углу в полутьме сидит Е., глаза блестят. Он смотрит на меня.
* * *
[…] Комната тесная и душная. В воздухе висят клубы сигарного дыма, пахнет пуншем и пивом. В резком дневном свете стол, липкий от пива и пунша, весь в жирных пятнах и следах от бутылок и стаканов. Пол заляпан следами множества мужских ботинок. Холодный голубоватый свет падает на грязноватый полог кровати, постельное белье, жирные руки шлюхи, ее тяжелую голую грудь.
Он подумал, что ей хуже, чем ему. Спросил, жив ли ее отец.
– Да, – ответила она грубым басом. – Он живет в Сандвикене, думает, я прислугой в городе. Да черт меня побери, если я буду прислуживать! – И она закинула ногу на одеяло.
Я почувствовал омерзение.
– Знаете Улафа Крана и лейтенанта Вернера? Славные ребята – были вчера – выдули столько пива и шампанского – а потом Улаф пел – студенческие песенки – я-то с ним хорошо знакома – он сюда без конца приходит. Ты самая сладкая девочка, Олеана, говорит он мне.
Она захохотала так, что глаза совсем исчезли в складках жира.
– Славный парень, черт меня подери, – проговорила она и взглянула на меня. – Вы совсем не хотите заняться любовью? Делов-то всего на полчаса, не хотите? – и она легонько толкнула меня голой ногой. – Пива что ли выпейте тогда.
Я заказал пива, слегка пригубил, заплатил и взял шляпу.
– До скорого, – сказал я и погладил ее по руке.
– Возвращайся вечером!
– Возможно.
Как же она отвратительна, подумал я.
И перед его глазами возник образ фру Хеберг, еще соблазнительней, притягательней, чем когда-либо – он сжал зубы – его переполняло удивительное чувство ненависти – он не мог точно сказать к кому – но чувствовал, будто она страшно виновата перед ним.
* * *
Дело в том, что в разные моменты человек видит по-разному. Он видит иначе утром, чем вечером. То, как человек видит, зависит и от его состояния духа. Вот почему один и тот же мотив можно увидеть по-разному, – это и придает искусству интерес.
Когда утром выходишь из темной спальни в гостиную, все будто окутано синеватым светом. Даже на самых глубоких тенях лежит покров наполненного светом воздуха. Потом привыкаешь к свету, тени становятся глубже, и видишь все резче.
Если захочется воссоздать такое охватившее тебя синеватое наполненное светом утреннее настроение, нельзя просто усесться, разглядеть получше каждую вещь и написать ее «точно такой, как видишь», надо написать «такой, какой она должна быть» – такой, какой она выглядела, когда мотив захватил тебя. Написать так, как ты его увидел.
А если не умеешь писать по памяти и приходится пользоваться моделями, ты обречен писать «неправильно». Художники, имеющие склонность выписывать детали, называют это «писать нечестно», поскольку писать честно означает с фотографической точность выписывать вот этот конкретный стул, вот этот конкретный стол так, как они видят его в это мгновение. Попытку передать настроение называют живописью нечестной.
Выпив с друзьями, видишь все совсем по-другому: рисунок расплывается, все представляется хаотичным. Вот тогда, как известно, действительно видишь «неправильно». Но ясно как божий день, что и тогда надо фиксировать это «неправильное» настроение в подпитии. Двоится в глазах – рисуй два носа. Видишь стакан кривым – рисуй его кривым.
Или, например, хочется выразить, что чувствовал в минуты эротического возбуждения. Охваченный страстью, в любовной горячке ты нашел мотив. Нельзя же изображать все так, как оно тебе видится, когда ты остыл и пришел в себя. Это же будет совсем другая картина. Ведь когда ты возбужден, все воспринимается совсем иначе, нежели когда ты холоден.
Это и есть то единственное, что делает искусство интересным, дает ему глубину. Человека, жизнь, – вот, что надо уметь выразить, изобразить, а не мертвую природу.
Стул может быть столь же интересен, что и человек, определенно. Но этот стул человек должен увидеть. Стул должен так или иначе затронуть что-то в человеке. А он, в свою очередь, должен так или иначе затронуть что-то в зрителе. Нужно писать не стул, а то, что человек почувствовал, увидев его.
Пародия на такой ремесленнический взгляд на искусство – слова проповедника детальной живописи Венцеля[41]: Стул есть стул, его нельзя написать как-то иначе.
И потому приверженцы этого направления испытывают такое презрение к художникам, передающим настроение. Им невдомек, что один и тот же стул один и тот же человек в состоянии увидеть тысячью разных способов. И если видишь стул в определенном цвете, то надо его таким и писать. Можно восхищаться их [художников-натуралистов] талантом, можно говорить, что лучше написать уже невозможно, поэтому они с таким же успехом могут вообще прекратить писать, ведь лучше у них уже не получится…
Ты остаешься холоден, кровь не течет в жилах быстрее, их живопись не трогает, не дает ничего, что запало бы в душу и всплывало бы потом в памяти снова и снова. О картине забываешь в тот момент, когда отходишь от нее.
Любовь
Семя любви
Мотивы «Летняя ночь. Голос» (1893), «Поцелуй» (1892), «Мадонна» (1894), «Влечение» (1895), «Танец жизни» (1899–1900).[42]
Глаза. Голос. Рисунок. 1893–1896
Из записной книжки 1903–1908
Я бродил по берегу, усыпанному серыми и белыми камнями. – Здесь я впервые познал новый мир, познал любовь. Юный и неопытный – выросший в доме, похожем на монастырь – в отличие от других моих приятелей, незнакомый с этой мистерией – не подозревающий о магической власти глаз – опьяняющей силе поцелуя – я встретил ее – на два года меня старше – светскую даму из Кристиании. Красивую кокетку фру Т. знали все.
– Здесь познал я власть глаз – вблизи огромных, как небосвод – посылавших лучи, которые проникали мне в кровь – в сердце.
– Здесь познал я удивительную музыку голоса – то нежного – то дразнящего. – Я столкнулся с загадкой женщины – заглянул в неведомый мир – это возбудило мое любопытство. – Что означал этот взгляд – что знал этот взгляд, чего я не знал. —
Взгляд из ужасно странного – и прекрасного мира – что это был за мир. —
– Раздавался смех – какого я никогда не слышал – возбуждающий – жуткий и обещающий наслаждение.
Недатированная заметка
Летняя ночь
Тихий, душный, темный лес – тонкими колоннами высятся стволы – внизу в траве прячется ползучий гад с длинными щупальцами – а меж стволов, на другой стороне леса, сияет летняя ночь – на берегу камни, точно белые зубы – в воде сотни тысяч тварей – мокрые, черные
