А ведь у нас еще не все хорошо относятся к своему оружию. Вот я посмотрел сегодня машину младшего лейтенанта Аксютина. Сам он был на рекогносцировке, а его башнер Карпухин в отсутствие командира не додумался привести боеукладку в порядок. У него в боевом отделении все разбросано, как у плохой хозяйки на кухне.
— Да он, товарищ замполит, известный неряха, — сказал Семенов, недружелюбно посматривая на своего соседа. — Пока командир не прикажет, сам никогда ничего не сделает.
— Я к чему это говорю, — продолжал Кудряшов. — Некоторые у нас считают, что это мол пустяки, мелочи. Мы-де способны на большие дела, к самому черту в пекло не боимся пойти и жизнь в копейку не ставим.
— А зачем нам в рейде такие нужны? — запальчиво выкрикнул сержант Алимов.
— Правильно, Алимов, — сказал Кудряшов, — в таких воинах мы не очень нуждаемся. Хороший солдат не бросается своей жизнью налево и направо, а высоко ее ценит, и если уж умирать придется, то жизнь свою дешево врагу не отдаст. Чтобы хорошо воевать и с успехом бить врага, нужно не ожидать каких-то особых приказаний командира там, где и без того все понятно. Сметка нужна и любовь к своему делу.
— Кто будет таким, как Карпухин, — сказал Алимов, — пусть узнает его мать об этом, в деревню сообщать будем, жинке его и батьке напишем: плохо воюет, зачем такого в армию давали!
— Верно! Пусть из родной деревни письмо в ответ пошлют, срамить его станут.
Долго еще не расходились. Кудряшов рассказал, как работают сейчас в тылу наши люди, как они иной раз сутками не отходят от станков на заводах, готовят для нас танки, орудия, снаряды, как ткачихи ткут на фабриках полотно, чтобы одеть свою армию.
Многие солдаты рассказали о делах своих односельчан, читали письма. Говорили о будущей, послевоенной жизни, мечтали о том, кто чем займется после победы, как будет работать, учиться, жить.
Беседа закончилась песней. Дружный хор сильных голосов грянул ее, да так, что она вырвалась из землянки и понеслась над просторами родных, заснеженных полей.
Завтрашний день оставался последним днем подготовки, и требовалось, чтобы люди как следует отдохнули. Когда еще им придется спать — оказать трудно. На этом нашу последнюю перед походом «вечорку» пришлось закрыть.
Я вызвал дежурного по роте младшего лейтенанта Петрищева и попросил его пройтись по землянкам и приказать командирам машин уложить экипажи спать.
За день я сильно устал и с удовольствием растянулся на душистой соломе в жарко натопленной землянке. В печке весело потрескивали дрова. Бойко плясали по стенам зайчики-блики, придавая окружающему домашний уют.
За дощатой дверью с улицы был слышен разговор Петрищева с кем-то из солдат.
— По землянкам, товарищи, спать приказано всем.
И кто-то отвечал ему простуженным голосом:
— Не хочется спать, товарищ лейтенант. Так бы вот сидел, сидел и слушал до утра. Больно интересные вечорки проходят у нашего замполита. Знающий человек и душу солдатскую насквозь понимает.
— Да, старшина, партия на политработу посылает лучших своих людей, — сказал Петрищев.
— Помогает Иван Федорович нам во многом. И когда только человек время находит на все? — удивленно спрашивал собеседник. — Я как-то месяца четыре назад невзначай сказал, что трудно мамаше моей живется. Председателем в колхозе у нас бабенка оказалась не больно умная, отмахивалась от людей. Так что же вы думаете? Вскорости получил я от старухи письмо, что прописал об этой нашей председательше непутевой письмо с фронта товарищ Кудряшов. Кому уж там, не знаю. Кто-то из районного начальства, слышь, приезжал, председательше хвост накрутил. А мамаше потом помогли и с огородом-, и домик починили, и корову помогли купить.
— А сам ты его не просил писать? — спросил у рассказчика кто-то другой молодым, звонким голосом.
— Известное дело, не просил. Что я стал бы на фронте утруждать человека домашними делами? У него и без того работы хватает.
— Вот и вам, товарищи, следует ту помогать во всем, — говорил Петрищев. — Хорошо будем порученное нам дело выполнять, меньше ему будет лишних забот и хлопот.
— Это вы точно говорите, товарищ лейтенант, — продолжал первый, которого лейтенант назвал старшиной. Но кто это был, — по голосу я никак не мог узнать.
— Мне и мамаша вот в каждом письме пишет: «Слушайся того доброго человека, как отца родного, береги его. Такие люди заботу о нас в сердце своем золотом несут».
— Ладно, товарищи, хватит. Опять мы заговорились. Ступайте-ка спать.
— Есть, — дружно ответило несколько голосов, и я услышал скрип шагов, удалявшихся от землянки.
Утром, после завтрака, всех командиров собрали в штабе для оглашения боевого приказа. Начальник штаба бригады майор Степанов рассказал нам об общей обстановке.
Форсировав Днепр, заняв Киев, Житомир, Фастов, наши войска были вынуждены временно приостановить наступление, закрепиться на достигнутых рубежах для того, чтобы подтянуть тылы, дать передышку людям, пополнить части, понесшие в непрерывных боях потери, и, снова собравшись в мощный кулак, ударить с новой силой по вгрызшимся в землю немецким дивизиям, чтобы гнать день и ночь врага с русской земли, очищая ее от фашистских захватчиков.
Против фронта наших частей оборону занимали много раз потрепанные эсэсовские танковые дивизии «Викинг», «Мертвая голова» и 207-я пехотная дивизия, понесшая огромные потери в последних боях и сейчас спешно пополняемая «тотальными» гитлеровцами.
В районе разрушенного хутора Лебяжьего оборона противника состояла из тройной полосы сплошной линии траншей. Из расположенных в шахматном порядке дзотов и блиндажей перекрестным огнем простреливалась вся впереди лежащая местность. В четырехстах метрах позади пехоты противник врыл в землю танки. Из башен их, выступавших над равниной, был отличный обзор, а сами танки оказывались почти неуязвимыми. Справа, в густом кустарнике на опушке леса, тянувшегося длинной полосой вдоль всего переднего края, враги скрывали хорошо замаскированные танковые части.
Долгим взглядом серых внимательных глаз майор Степанов осмотрел сидевших перед ним офицеров. На мгновение задумавшись, может быть, вспомнив о своем сыне, воевавшем на Втором Украинском фронте, майор вздохнул. В его глазах промелькнули ласковые искорки отцовской заботы и беспокойства за этих людей, еще очень молодых, но уже не раз показавших себя отважными, умелыми и волевыми командирами.
— Слушайте приказ, — сказал он голосом твердым и ровным.
И хотя мы в период подготовки к рейду хорошо усвоили стоявшую перед нами боевую задачу, чеканная речь майора, читающего приказ командования, врезывалась в сознание каждого из нас и закрепляла в нем веру в успех операции. Офицеры старались не пропустить ни одного слова начальника штаба. По блестевшим глазам и раскрасневшимся лицам можно было заключить, что задание всем пришлось по душе.
