Читаем без скачивания Брат Андрей, Божий контрабандист - Джон Шерилл

Монахини никогда не говорили со мной об этом. Но накануне того дня, когда я должен был отправиться домой, моя любимая монахиня, сестра Патриция, пододвинула к моей кровати стул и спросила.

"Анди, хочешь, я расскажу тебе одну историю? Ты знаешь, как местные ловят в лесу обезьян?"

Мое лицо просветлело при мысли о том, что я услышу историю про обезьян. "Не знаю. Расскажи".

"Ну, слушай. Видишь ли, местные знают, что обезьяна никогда и ничего не выпустит из рук, даже если это означает утрату свободы. Поэтому они делают следующее. Они берут кокос и просверливают в одном конце дырку, достаточно большую, чтобы обезьяна просунула туда свою лапу. Затем они бросают в кокос камушек и ждут в кустах с сетью.

Скоро к этому кокосу подходит какая-нибудь любопытная обезьяна. Она поднимает пустой кокос и начинает трясти его. Она заглядывает внутрь, потом засовывает в кокос лапу, нащупывает камушек и тут же зажимает его в кулаке. Но, когда она пытается вытащить кулак наружу, он застревает, и все же разжать пальцы и расстаться с камушком она не хочет. И знаешь, Анди, такая обезьяна ни за что не выпустит из своей лапы то, что ей кажется великим приобретением и сокровищем. Легче всего на свете поймать глупышку, которая ведет себя подобным образом".

Сестра Патриция встала и отнесла стул обратно к столу. Она помолчала минутку, затем посмотрела мне прямо в глаза.

"За что держишься ты, Андрей? Что мешает тебе обрести свободу?"

И ушла.

Я прекрасно понял, что она хотела этим сказать. Но я считал, что эта проповедь не для меня. Следующий день был важным по двум причинам: мне исполнялся двадцать один год и госпитальный корабль вместе со мной отправлялся домой, в Голландию. Чтобы отпраздновать эти два события, я созвал всех, кто мог ходить или ковылять, из тех, с кем три года назад прибыл в Индонезию. Нас было восемь человек. Мы потрясающе провели время. Мы орали, буянили и пили до невменяемого состояния.

Глава 4

Штормовая ночь

"Андрей!" Гелтье перебежала через маленький мостик и повисла у меня на шее. Затем обернулась назад и крикнула: "Мартье! Пойди найди папу! Скажи ему, что Андрей вернулся!"

Через минуту крошечный садик наполнился людьми. Мартье подбежала ко мне, чтобы поцеловать, прежде чем умчаться на поиски папы.

Здесь же был Бен и его невеста. Мне сообщили, что они отложили свадьбу до моего приезда, чтобы я смог присутствовать на ней. Ари, новоиспеченный муж Гелтье, тоже присоединился к нам. Мой младший брат Корнелиус серьезно пожал мне руку. Он не мог оторвать глаз от моей трости, и я знал, что он думает о том, насколько серьезно я ранен. В самый разгар объятий и поцелуев из дому вышел папа, тоже немного прихрамывая. Его карие глаза были мокрыми от слез.

"Андрей, мальчик мой! Как хорошо! Как хорошо, что ты вернулся домой!" папа говорил все так же громко.

Когда первые приветствия смолкли, Мартье сказала мне: "Когда захочешь, я отведу тебя на могилу к маме".

Я сказал, что хочу пойти прямо сейчас. Кладбище было всего в пятистах ярдах от нашего дома, но, чтобы пройти это расстояние, я взял у папы велосипед. Я перекинул через сиденье больную ногу и отправился наполовину пешком, наполовину на велосипеде.

"Действительно все так плохо?" - спросила Мартье.

"Врачи боялись, что я вообще не смогу ходить".

Земля на маминой могилке еще не осела. В маленькой красной вазочке, укрепленной в почве, стояли свежие цветы. Через некоторое время мы с Мартье молча пошли домой.

В ту же ночь, когда стемнело, я объявил, что попробую пойти прогуляться. Никто не предложил сопровождать меня, потому что все знали, куда я хочу пойти. Я опять взял велосипед и с трудом поехал по улице. Кладбище серебрилось в лунном свете, и я легко нашел могилу. Я сел на землю и сказал своей маме последние слова.

"Я вернулся, мама". Мне казалось, что я действительно разговариваю с ней. "Я прочитал твою Библию, мама. Не сразу, но прочитал". Я долго молчал.

"Мама, что мне теперь делать? Я не могу пройти и сотни ярдов, чтобы не остановиться от боли. Ты знаешь, я никогда не любил кузнечное дело. В госпитале есть реабилитационный центр, но чему я могу там научиться? Я чувствую себя таким ненужным, мама. И виноватым. Виноватым за ту жизнь, которую я вел там. Ответь мне, мама".

Но ответа не было. Холодный лунный свет лился на меня, на могилу и на все вокруг: на всех мертвых и полумертвого. Просидев полчаса, я прекратил попытки проникнуть в прошлое. Затем я отправился домой.

Гелтье сидела за кухонным столом и шила. "Мы говорили о том, где тебе лечь, Андрей, - сказал она, не поднимая головы. - Как ты думаешь, ты сможешь взобраться вверх по лестнице?"

Я посмотрел на отверстие в потолке над головой; затем приступом взял лестницу. За один раз я преодолевал одну перекладину, куда ставил сначала здоровую ногу, а потом подтягивал больную. От сильной боли у меня выступил пот на лбу, но я повернул голову так, чтобы никто этого не видел. Меня ждала моя старая постель, чистые простыни гостеприимно белели в темноте. Я долго лежал, глядя в покатый потолок, стараясь не заплакать, а затем уснул, напоследок подумав о том, что стало с моим великим приключением.

На следующее утро я взял трость и отправился посмотреть на деревню. Люди были вежливы, но, казалось, чувствовали себя смущенными. Они вскользь глядели на мою форму, а затем на ногу. "Ты получил ранение в Ост-Индии или где-то еще?" - спрашивали они. Эта война стала непопулярной в Голландии, как, наверное, все проигранные войны. Всем было ясно, что Индонезия скоро получит независимость, и потому намного легче было сделать вид, что мы всегда этого хотели. Возвращавшиеся ветераны только усложняли дело.

По какой-то непонятной причине я направился к дому Уэтстров. Они сидели за столом, и я с радостью принял их приглашение выпить чашечку кофе. Мистер Уэтстра расспрашивал меня о Сукарно и коммунистах и наконец стал задавать вопросы более личного характера.

"Ты доволен тем приключением, ради которого уехал, Анди?"

Я смотрел в пол. "Нет, не совсем", - ответил я.

"Хорошо, - сказал он, - мы будем продолжать молиться".

"О приключении? Для меня? - я почувствовал, как во мне поднимается волна негодования. - Да, конечно, молитесь. Теперь я как раз готов к приключениям. Как только прозвучит призыв, я тут же вскочу на ноги".

И мне сразу стало стыдно. Что заставило меня произнести эти слова? Я ушел, чувствуя, что разрушил нашу дружбу.

Очень хотелось повидаться еще с одним человеком, Кесом. Он тоже был дома, сидел у себя наверху, склонившись над большой кипой книг. После несколько напряженного приветствия я взял одну из них и удивился, обнаружив, что книга была богословского содержания.