и чувств, заложенных в его генах. Если вы увидите такого человека, знайте – он лицемер, ибо люди наделены лишь задатками мышления высшего существа, но большую часть контролирует бессознательное, природное начало. Нет, конечно, есть примеры обратного: скажем, монахи, смиряющие свои страсти – но при этом они не являются существами более высокого порядка, так как им приходится сдерживать природу глубоко внутри себя: чего уж говорить о нас, простых людях, у которых нет ощущения тяжёлого взгляда Всевышнего за спиной, а потому мы порой руководствуемся нашими мимолётными желаниями, несмотря на то, что это может повредить чему-то более важному в будущем.
Сразу видно, что для Вас семья – не пустой звук. Я знал людей, которые ненавидели своих кровных родственников, причём это были даже не психопаты, для которых чувства в принципе являются чем-то непостижимым и они не могут любить в подлинном смысле этого слова – нет, всё гораздо банальнее: в большинстве своём это были те, кто либо воспитывался только одним из родителей, либо же вырос без душевного контакта с семьёй. Такие, конечно, тянутся к сторонним людям, на подсознательном уровне тая обиду на родных. Но всё же обычно человеку свойственна эта фантастическая, ужасно природная, но вместе с тем возвышенная любовь к семье. Мы можем быть плохими людьми, можем делать ужасные вещи, при этом за семью будем готовы пожертвовать чем угодно, даже жизнью; или напротив, будучи примером для многих, пойдём на любое преступление, если оно поможет спасти близкого человека.
– Тогда почему? – я, видя ещё больше разногласия в его словах, хотел поскорее добраться до сути, но он, словно желая высказать всю теорию, подчёркивая тем самым важность её именно в полном изложении, жестом руки остановил меня:
– Люди слабы. Войны, измены, дефолты – всё это сильно ранит их, но им хватает сил справляться, а вот беда с близким человеком валит их с ног бесповоротно. Убитые горем, люди могут потерять всё, чего добились, напуганные, они могут доверять шарлатанам и сомнительным методам; люди могут позволить себе преступно не замечать надвигающейся катастрофы, переоценивая любовь к родственнику, которого нужно остановить, пускай ценой его любви. Этой же любовью могут воспользоваться те, кому тот или иной человек перешёл дорогу – нет больше такой мишени, попав в которую можно манипулировать человеком беспрекословно, не боясь неподчинения: за жизнь родных друг убьёт друга, солдат выдаст секрет врагу, а патриот предаст страну.
Есть и такие, кто не любит по-настоящему, а случись горе у другого, самовлюблённо думает о себе и жалеет себя за счёт чужих страданий, но речь не о них. Они не чувствуют боли естественной, вынося раны напоказ, чему ещё Уайлд призвал не сочувствовать, я говорю о тех скрытых шрамах, которые убивают нас потому, что мы хотим блага другому бессознательно, не из выгоды. Это не подчиняется психологическому анализу и не поддаётся логическому объяснению, семья – всё для нас, большего и не нужно.
Способ, помогающий нам сделать для близких больше, даже если мы всю жизнь посвятили им, не поддаётся привычной логике внутреннего голоса человека, во всём ставящего на первое место себя. Ему нельзя последовать на потеху самолюбию, как делают те, кто видит не горе ближнего, а значимость своего показного подвига – я говорю о чувствах, которые свойственны безэмоциональным, а значит, не испытывающим гордости за свои поступки, существам. О решении последовать ему не расскажешь – причины и условия субъективны, они выдадут Вашу слабость тем, кто захочет ею воспользоваться, в то время как его задача состоит в обратном.
Человек должен забыть чувство любви к ближнему. Я не говорю, что он обязан возненавидеть свою семью, я говорю именно о неправильной любви, делающей нас, а значит, и их, уязвимыми: мать должна перестать потакать капризам ребёнка, играющего на её чувствах – самый лёгкий из примеров, остальные можете придумать сами, если хотите. Мы должны закрыть своё сердце от взора тех, кому наша уязвимость была бы выгодна. Но самое главное – мы должны переубедить самих себя, потому что мы всё равно потеряем тех, кого любим.
В агонии страданий от бед ближнего мы забываем о своём долге перед ним и родными, страдающими не меньше нашего и нуждающимися в нашей силе. Наша боль не поможет больным исцелиться, не утешит скорбящих, не воскресит умерших: лечить, поддерживать и хоронить нужно нам, и пройти через это всё, не надломившись, предстоит тоже нам. А сделать это легче тогда, когда ты помнишь о том, что все твои близкие умрут, что порой они будут делать нам больно, раня так, как может поранить только любимый человек, от которого не ждёшь удара в спину. Жертвуя эмоциями, мы познаём любовь, стоящую выше них.
Глядя на него, я старался скрыть одновременные восхищение этой теорией и ужас, охвативший меня после устного её изложения. Заметив эту внутреннюю борьбу, Сергей пожал плечами:
– Вот так. А чтобы пожертвовать эмоциями, нужно скрыть то, что вписано в наш код, скрыть эту любовь от внешнего мира, более того, от себя самих, ибо чувства усыпляют рассудок в праздный час, но оставшись без рассудка в беде, человек, охваченный чувствами, погибнет.
– И Вы правда верите в это, – ошарашенно уточнил я.
– Правда верю, – пожал плечами Сергей.
– Точнее, я хотел спросить другое – Вы правда живёте по этому…
– Кодексу, закону? – Подмигнув, он наклонился поближе, – Как создатель этой «теории», я бы хотел, очень хотел подтверждать её на собственном примере. Но я не могу, ну не получается. Я научился обманывать дочь, запоздало реагируя на её слова, в которых мне слышится просьба или мольба о помощи – но медлю я для того, чтобы, дав волю чувствам, отойти от них и трезво взглянуть на проблему.
– Такой подход мне кажется логичным, учитывая наше… хм, несовершенство, – неуверенным шёпотом ответил ему я.
– Вы абсолютно правы, – он несильно ударил по стойке тыльной стороной ладони, словно радуясь тому, что я согласился с ним, и в честь этого выдал очередной монолог, словно подавая мне десерт к этому шведскому столу мирских истин.
– Недальновиден человек, назвавший род людской венцом творения! Судить так мог лишь тот, кого с детства берегли от пороков общества, а в зрелом возрасте, воспитанного, образованного, умного, отправили на необитаемый остров со всеми удобствами, где он, погруженный в размышления, свободный от ежедневной борьбы за выживание и осмысление, упивался мнимым величием человеческой расы.
Человек безусловно выше животного, и я не знаю, каким путём он добился этого превосходства: провидение ли, эволюция – как по мне, здесь
