В маленькой деревеньке на склоне, сплошь заросшем садом, шло веселье. Факелы с шестов освещали площадку, танец с огнем закончился. Теперь мужи в птичьих масках с крыльями совершали танец перепела: кружа, припадая на ногу, поднимая то одно плечо, то другое. Они кричали, подражая этой птице; женщины в хороводе обступили танцующих, пели, хлопая в ладоши и притоптывая ногами. Когда я появился из тьмы, пение смолкло. Деревенская красотка, которой тщетно добивались мужи, воскликнула:
– Вот и курос[19] самого Посейдона. Смотрите, волосы его еще влажны после моря, – и расхохоталась, но, поглядев внимательно, я увидел, что она вовсе не осмеивает меня.
После танцев мы убежали и повалились в высокую мокрую траву меж яблонь, зажимая друг другу рты, чтобы не выдать себя смехом, когда кто-нибудь из ее поклонников с яростным криком топал неподалеку. Потом она оттолкнула меня, но лишь для того, чтобы достать из-под спины сбитый ветром паданец.
Это была моя первая девушка, а вскоре после этого последовала и первая война. Мужи из Гермионы[20] зашли с севера через холмы и увели тридцать голов скота. Услыхав, как мои дядья перекликаются друг с другом и требуют себе коней и оружие, я ускользнул прочь и ограбил конюшню и оружейную кладовую. Выбрался из дома через заднюю дверь и догнал отряд на горной дороге. Диокл усмотрел в этом хорошую шутку. Впрочем, смеяться ему пришлось в последний раз – один из грабителей пронзил моего дядю копьем. Когда он умер, я отправился за убийцей и, вытащив его из седла на шею моего коня, прирезал кинжалом. Дед рассердился, узнав, что я сбежал без разрешения, однако по возвращении не ругал меня, а, напротив, усмотрел справедливость в том, что я отомстил за Диокла, который всегда был добр ко мне. Я пребывал в таком гневе, что даже не почувствовал, как убил своего первого врага; я просто пожелал, чтобы он был мертвым – словно волк или медведь. К вечеру мы вернулись домой со всем угнанным скотом, если не считать двух животных, сорвавшихся с обрыва в горах.
Через несколько месяцев после того наступило время платить дань царю Миносу.[21]
Добро собирали в гавани; шкуры и масло, шерсть и медь и щенных сук той породы, что пригодна для охоты на кабана. Люди казались угрюмыми, но у меня были другие заботы. Я знал, что в такое время невысоких юношей отделяют от взрослых и прячут в горах. Я принес приношение Посейдону, Зевсу и Матери Део, втайне моля, чтобы они избавили меня от позора. Но дед мой вскоре сказал мне:
– Тесей, когда будешь в горах, если кто-нибудь сломает там шею или наш скот украдут, первым взыщу с тебя. Я тебя предупредил.
Сердце мое укорило неблагодарных богов:
– Неужели и мне нужно прятаться, повелитель? Разве это не унижает достоинства нашего дома? Все равно критяне не взяли бы меня; не могут же они ставить нас столь низко.
Дед испытующе посмотрел на меня:
– Они сразу увидят, что сложение у тебя самое подходящее для танца с быком, и этого будет довольно. Лучше молчи, когда ничего не знаешь.
«Да, сказано достаточно прямо», – подумал я про себя.
– А кто такой царь Минос, – спросил я, – чтобы обращаться с домами царей как победитель? Зачем мы платим ему? Почему не вступить в войну с ним?
Дед постучал пальцем по поясу и сказал:
– Зайди-ка попозже, когда у меня поубавится дел. А пока имей в виду, мы платим дань Миносу потому, что он властвует над морем. И если он не пропустит корабли с оловом, мы не сумеем выплавить бронзу, и нам придется делать мечи из камня, как первым людям земли. А теперь о войне: у Миноса хватит кораблей, чтобы за день доставить сюда пять тысяч мужей. Помни и то, что он держит морские дороги свободными от пиратов, которые обошлись бы нам дороже, чем он.
– Я не против дани, – отвечал я. – Но как он смеет брать людей, обходиться с эллинами как с рабами?
– Тем больше оснований уклоняться от этого. В Коринфе и Афинах им показывали подходящих мальчиков, но теперь в других царствах стали умнее. Это же надо придумать – говорить о войне с Критом, словно о набеге похитителей коров! Ты испытываешь мое терпение. Веди себя в горах как подобает. И не забудь умыться, когда я в следующий раз пришлю за тобой!
Все это звучало достаточно оскорбительно для моего новообретенного мужского достоинства.
– Нам следует спрятать и девушек, – сказал я. – Может, мы выберем сами?
Дед сурово посмотрел на меня:
– Лишь молодой пес брешет над костью. Разрешаю тебе идти.
Так настал горький для меня час, когда рослые юноши остались в Трезене, а невысокие и легкие отправились в горы, ведомые кураторами, двумя недовольными знатными мужами нашего дома. Хотя уродливые и больные остались в Трезене, мы ощущали себя опозоренными на все времена. В горах мы провели пять дней: спали в сарае, охотились, лазали по скалам, дрались на кулаках, преследовали бегом зайцев, досаждая нашим хранителям и пытаясь доказать самим себе, что мы все-таки на что-то годны. Кого-то клюнул в глаз ворон, один или даже двое обзавелись, как мы узнали потом, детьми: в отдаленных горах девушки тихи, но охочи. А потом кто-то приехал на муле и сказал, что критяне уплыли к Терею и мы можем возвращаться домой.
Шло время, я подрастал, но так и не догнал ровесников, а борцовская площадка приносила мне одни огорчения, поскольку даже юноши младше меня на целый год могли оторвать меня от земли. Я более не надеялся дорасти до четырех локтей; во мне и трех с половиной не было, а ведь уже близилось мое шестнадцатилетие.
Когда начались пляски, тревоги мои улетучились, и за танцем я слышал музыку. Я любил проводить зимние вечера в чертоге, когда лира переходила из рук в руки, и всякий раз радовался, замечая, что люди ждали моей очереди. В один из таких вечеров у нас гостил знатный муж из Пилоса. Пел он хорошо и в виде любезности исполнил для нас повесть о Пелопе, герое-основателе нашего рода. Это была не та песня, которую любили в Трезене, – про то, как Пелоп участвовал в состязании колесниц, стремясь добиться руки дочери царя землепоклонников,[22] который убивал всех женихов своей дочери, пока хитрость с восковой колесной чекой не выбросила ревнивого отца из колесницы. Его песнь рассказывала о юности Пелопа, о том, как любил его Посейдон синекудрый, предупреждавший юношу о землетрясении, когда тот прикладывал ухо к земле; его и назвали Пелопом, утверждал сказитель, за то, что на щеке у него так и осталось пятно от земли.
«Так вот откуда явилось то предостережение, – подумал я про себя. – Не бог говорил со мной; способность эта досталась мне по наследству – словно красивый голос этому певцу. И я получил ее от матери».
