На кухне тоже началась суета. Мама заранее написала на листочке, что купить на рынке, а что в магазинах. Сперва в детской детям дадут чай с пирожным, вареньем и сладостями а уже в десятом часу вечера в столовой накроют ужин. Мама хранила в тайне, что именно будет к ужину, но дети расслышали, как зашла речь о рябчиках и брусничном варенье.
Мама не пустила Луизу Антоновну заниматься и решила остаток часа провести с ней в разговорах. Ей непременно хотелось узнать, подходят ли приглашенные дети к ее девочкам, какие у них характеры, как их воспитывает и нет ли дома заразных больных.
— Вы можете быть спокойны, сударыня. Уж если я берусь за дело, все останутся довольны и никакого риска не будет. Больше всех желателен для знакомства Жоржинька. Родители его, может быть, вы слышали, имеют свою частную гимназию на заграничный манер. У них в доме все говорят по-немецки. Он единственный сын, и его всегда ставят в пример другим воспитанникам. Можете себе представить, с утра сидит за книжками, здоровается всегда по-европейски — ногой шаркнет и голову наклонит. Говорит очень разумно, и ничего, ни одного поступка, без причины у него не бывает.
— Ну, не нравится мне ваш Жорж, — задумчиво сказала мама, к великому восторгу детей.
— Со стороны нельзя судить, его нужно увидеть. А вот Нюша — та мое горе. Мать у нее учительница музыки, отец писатель. Избаловали девочку ужасно. Родилась она у них поздно, оба они уже не молодые и воспитывают ее — просто вы не поверите! — не как ребенка, а как домашнее животное. Ходит она у них на четвереньках, пачкается обо все, к учению никакого интереса.
— Это поправимо, лишь бы натура была хорошая.
— По натуре, может быть, она и не плохая, но, если ее не отдадут в пансион, так и натуру испортят. Вот еще Андрюша. Тот совсем в другом роде. Это насмешник, шалун, но зато способный! В обществе будет первым человеком — он и портрет нарисует, и на рояли польку сыграет, и из оперы вам споет совершенно как взрослый.
Тут, однако же, Луиза Антоновна взглянула на свои швейцарские часики и увидела, что ей пора идти на следующий урок.
Она торопливо простилась с мамой и детьми, надела фланелевую нижнюю юбку и ушла.
Может быть, вы думаете, дети, что мысли о предстоящей вечеринке окончательно выбили у Маши и Лены воспоминания о Мерце? Нет, вы ошибаетесь. Как ни радовались обе сестры приходу гостей, они все же не могли забыть, что на Мерцу идет несметное войско нашейников, что светлые сестры сидят в крепости, ожидая своей смерти, что мальчик Эли трудится над разгадкой колдуньиного слова. Оставалось только одно средство: самим разгадать это слово, а до тех пор поддерживать в сестрах бодрость духа, изо всех сил подбадривать их. И вот у Маши созрел план. Она решила написать Нелли настоящее длинное письмо, какое пишут взрослые, вложить его в конверт, наклеить марку и дать тихонько Нюше, чтоб та опустила его в ящик. Почему именно Нюше, она и сама не знала. Но только обе они, Лена и Маша, слепо уверовали б нее давным-давно.
Вечером Маша достала конверт и листок бумаги. Долго сидела она, не зная, как начать письмо. На душе у нее было смутно и странно, голова горела. Губы обсасывали кончик карандаша, а глаза глядели в одну точку. Ей вдруг неудержимо захотелось писать. Она вынула карандаш изо рта и перевела глаза на бумагу.
Ну, возьму перо я в рукиИ напишу что-нибудь.Ах, от этой гадкой скукиНекогда и отдохнуть.Пишу о счастье, о блаженстве,О той стране, где скуки нет…
Так начала она свое письмо совсем не о том, о чем хотела, и эти слова вышли у нее сами собой. Почему именно в стихах, она не знала. Но ей хотелось писать как можно больше, писать без конца, и все стихами. Она кончила первый лист и взяла другой. Она рассказала Нелли, как они трудятся над разгадкой колдуньиного слова, как трудно им приходится дома, как мешают папа и мама разговаривать с Мерцей в дырочку на стене. Она умоляла сестер не терять бодрости духа и во что бы то ни стало отстоять Мерцу. Написав все это, она утихла и почувствовала приятную усталость.
— Лена, Лена! — позвала она сестренку и с гордым видом прочитала длинное письмо вслух.
— Поймет ли Нелли? — опасливо спросила Лена.
— Поймет, поймет! — лихорадочно ответила Маша.
Сама она была в восторге от письма и вложила его в конверт, не запечатав, чтобы прочесть завтра еще раз.
Глава одиннадцатая. Первая любовь и разочарование
В день прихода гостей Маша и Лена места себе не находили от волнения. Какие они окажутся? Вымоет ли Нюша пальчики и смоет ли с них чернильные пятна? Сложит ли Жоржик губы, как фарфоровый ангелок? Выпрыгнет ли Андрюша из окна? Все это оставалось пока тайной, но пройдут какие-нибудь три часа, и тайна разъяснится.
После обеда мама повела обеих девочек в свою спальню, поставила перед зеркальной шифоньеркой, а потом принялась наряжать. Взяла головную щетку, побрызгала на нее эссенцией и пригладила детские головы, сделав сперва проборы. Потом подняла за подбородки личики, уравняла гребешком брови и ущипнула обе пары ушей, чтобы порозовели. Мама была кокетка и любила, чтоб дочери ее тоже выглядели кокетками. Новые платьица мамой придуманного фасона очень шли Маше и Лене, и, когда они увидели себя в зеркале, так и ахнули от восторга.
А няня тем временем убирала столовую для чая. Постлала пушистую цветную скатерть, обложила ее такими же салфеточками с бахромой и вместо приборов поставила несколько круглых клеенок. Сегодня мама обновила красивый детский сервиз, подаренный тетей Ашхэн. Даже сливки и сахар помещались в малюсеньком молочнике и сахарнице, хотя это и не было удобно. Посередине стола стояла корзинка с пирожными. Здесь были круглые, начиненные каштановым пюре, песочные с фруктами, трубочки со сливками, бисквитные, пропитанные сладким ромом, яблочные слойки, кремовые, — словом, все самые вкусные-вкусные пирожные, какие только выпекались в московских кондитерских. Рядом с ними в вазочках разместились конфеты: клюква в сахаре, шоколад с ликером и тянучки.
Няня прибрала детскую. Книги — на одну полку, игрушки — на другую. Любимые Машины лошадки всех видов, от обтянутых кожей до картонных, занимали целый угол. Леночкина кухня с настоящей плитой (внутри нее была спиртовая лампочка), гордость сестер и предмет зависти для соседских детей, стояла в другом углу.
Время тянулось страшно медленно. Уже все прибрали, приготовили, зажгли лампы, а гостей не было. От ожидания у Маши с Леной то и дело разбаливались животы. Вдруг, когда обе они заговорились с кухаркой и забыли о своем ожидании, над головами их прозвенел, вернее — чирикнул, слабый звонок. Они опрометью кинулись в детскую и спрятались за дверью.
— Маша, Лена! — крикнула няня из передней. — Идите гостей встречать.
Тут уж никак нельзя было затаиться, и девочки мои выползли одна за другой из детской с помертвелыми от волнения лицами и потными ладошками. Прежде всего они увидели тощую фигуру Луизы Антоновны, разматывающей с шеи вязаный шарф. Возле нее, поглядывая на сестер веселыми серыми глазами в слегка припухших веках, стояла чудесная маленькая девочка. Красивой назвать ее было нельзя, но все ее лукавое личико, пухленькие ручки, шейка, вьющиеся русые волосы были так очаровательны, так аппетитны, что невольно хотелось взять ее к себе на руки и расцеловать. Одета она была в платье из клетчатой шотландки, в шелковые чулочки и красные сафьяновые туфельки. Ни единой чернильной кляксы на ней не было. Эта нарядная девочка первая подошла к Маше и Лене, протянула им беленькую, чистенькую ручку и сказала:
— Вот я! А это вы? Правда ли, что вы любите объяснять глупые переводные картинки?
— Маша и Лена, познакомьтесь с Нюшей, — строгим голосом произнесла Луиза Антоновна, видимо очень недовольная самостоятельностью своей ученицы.
Вслед за Нюшей к детям подошли два мальчика, оба довольно высокого роста. Один был очень худ, гладко обстрижен, держал веки опущенными. Он казался очень серьезным и усталым. Это был Жорж. Другой, тоненький, голубоглазый, с шутовскими манерами, шаркнул перед девочками ногой и тотчас же начал, по выражению няни, «валять дурака»: вошел в детскую боком, высунул язык, прокатился колесом, взвизгнул наподобие вербной пищалки и показал фокус, то есть вытащил у ошеломленной Лены изо рта маленькую стеклянную собачку. Дети тотчас же почувствовали себя великолепно и стали наперебой просить его, чтоб он вытащил что-нибудь и у них. Тогда он вынул из Машиного уха резинку, а из сумочки Луизы Антоновны — сухого черного таракана, чем привел немку в неописуемое негодование. Между тем Жорж меланхолично подошел к полке с книгами и стал рассматривать корешки.
— Вы любите читать? — спросила Маша, подходя к нему.
