«Так ведь он не игрушка, как этот болван Раймо!»
«Я тоже, с твоей и Божьей помощью.»
– А почему бы и вам не потанцевать вместе со всеми? – Леди Риганона улыбнулась Стейну и Сьюки. Сзади на них наседал неугомонный кордебалет. – Взгляните, как веселятся ваши друзья!
– Нет, благодарю вас, леди, – вежливо отозвался Стейн.
Разочарованные танцовщицы оставили его в покое.
Сьюки положила себе еще кусок мяса с острой приправой.
– До чего же вкусно, лорд Дионкет, – смущенно обратилась она к темноглазому Главному Целителю, что сидел напротив нее. – Это что, оленина?
– О нет, сестричка. Мясо гиппариона.
– Как?! – в отчаянии вскричала Сьюки. – Славной маленькой лошадки?!
Леди Риганона вскинула голову и весело засмеялась. Золотые подвески на ее пахнущих лавандой волосах зазвенели в такт смеху.
– Что же еще с ними делать? Гиппарионы – наш главный источник мяса. Благодарение Богине, что оно такое нежное. А вот бедные обитатели Герсиньянского леса, Финии и других мест на краю света вынуждены довольствоваться свининой, старой, жесткой олениной и даже мясом мастодонтов! Так что нам, южанам, считайте, повезло. Никакое блюдо не сравнится с жареной гиппарионовой вырезкой, приправленной чесноком и тмином, да еще этим вашим перцем, от которого все нутро горит и кровь быстрее бежит по жилам!
– Не привередничай, Сьюки, – одернул ее Стейн, накладывая себе порцию с другого блюда. – Знаешь ведь, в чужой монастырь… Вот… Я не знаю, что это, но какой аромат!
– Это? – Дионкет указал костлявым пальцем на глубокое серебряное блюдо и причмокнул губами. – Это рагу из промифитиса, любезный воитель. Кажется, на вашей Земле тоже есть такая зверушка, и называется она…
Перед мысленным взором Стейна и Сьюки сразу возникло упомянутое существо.
– Скунс! – Стейн поперхнулся.
– О, что с вами, Стейни?! – воскликнула леди Риганона. – Кусок не в то горло попал? Так выпейте вина, как рукой снимет.
Сидевший рядом с Дионкетом дородный верзила в коротком голубом с золотом камзоле порекомендовал:
– Попробуйте ежатины в бургундском, Стейн, она успокоит ваш кишечник. Этому деликатесу надо непременно отдать должное. Знаете, что про ежей говорят…
Стейн подозрительно покосился на блюдо, а Сьюки отодвинула ежей от него подальше.
– Наш друг поправляется после ранения, лорд Имидол. Ему нельзя злоупотреблять… чем бы то ни было.
Серебристый смех леди Риганоны вновь слился со звоном ее подвесок.
– Она очаровательна, правда, Дионкет? Просто находка для вашей Гильдии! Только очень гадко с твоей стороны не допустить ее до торгов.
В голове у Стейна будто вспыхнуло что-то.
– Простите, леди, я не понял? – переспросил он.
– Выпейте еще шерри-бренди, – предложил глава Гильдии Корректоров. – А может быть, вы предпочитаете сливовую или малиновую? – Он коснулся пальцами своего торквеса, и Сьюки со Стейном разом почувствовали, как внутреннее напряжение спало.
«Все пропало, Стейни, он сильнее меня! О, Элизабет, иди же скорее сюда, пока Стейн не заметил, что я не могу защититься!»
…
«Сьюки, любовь моя, что, что, что, черт побери!»
«Стейн, милый, я не могу тебя прикрыть, сейчас они все поймут и тогда не пощадят тебя. Успокойся, держи себя в руках! Черт побери, Элизамедиумбет, куда ты подевалась?!»
Герольд, подняв на вытянутой руке сверкающую стеклянную цепь, тряхнул ею. Бешеная пляска оборвалась, и музыка стихла. Танцующие вернулись на места. Четыре дамы тану буквально тащили на себе взъерошенного Раймо. Эйкен Драм, к счастью, не испытал подобного позора. Он сам засеменил к столу для высоких гостей и уселся на краешек банкетки.
– Высокочтимая публика, благородные лорды и леди! – провозгласил герольд. – Прошу тишины! Настал час выступления почетных гостей!
Послышались здравицы, звон кубков и ножей о золотые блюда.
Герольд в серебряном торквесе вновь тряхнул цепью.
– Двое из наших гостей… – он кивнул на Брайана и Элизабет, – освобождаются от процедуры по приказу Их Королевских Величеств. А третий… – герольд указал на Раймо, – уже проявил свои таланты!
Многие дамы зашлись визгливым смехом. Соседки Раймо стали заталкивать ему в рот бананы и весьма неохотно оторвались от своего занятия при звоне цепи.
– Послушаем Сью Гвен Девис!
Невидимая сила вытолкнула Сьюки на середину зала. Мозг ее трепетал перед безжалостными взглядами короля, королевы и других высокородных особ. Тану были поражены, встретив твердый заслон – Элизабет вовремя пришла ей на помощь, – но в конце концов удовлетворились доступными им поверхностными сведениями. Ум лорда Дионкета обратился к ней с речью:
«Дорогая сестра-оператор, ученица медиумов и целителей! Доставь нам радость нынешней ночью, спой песню своего древнего народа!»
Тревога Сьюки начала рассеиваться. Другие умы вокруг нее, казалось, взывали:
«Убаюкай нас!»
Не сводя глаз со Стейна, она спела негромким, но чистым голосом под аккомпанемент арфы старую колыбельную песню – сперва по-валлийски, потом на английском.
Дитя, пусть не томят тебя дурные сны Ночь напролет.
В твоем окошке звезды ясные видны Ночь напролет.
А на рассвете радость снова в дом придет, И солнца луч для нас надеждою блеснет.
Ах, только б не был вещим сна дурного гнет Ночь напролет.
Слова и мелодия были исполнены беспредельной любви. Целительная энергия Сьюки изливалась на мужчину-ребенка, которому она дала новую жизнь, и выплескивалась через край в чувственную атмосферу огромного зала. На несколько мгновений нежность пересилила витающую в нем тревогу, смягчила гнев и алчность, умерила горе и тоску.
Песня закончилась, но публика еще долго хранила молчание. Наконец на недоступном уровне сознания – человеческий разум посредством торквеса мог лишь ощутить, но не был способен расшифровать его – зал взорвался овациями. Однако восторженные изъявления чувств тану пресек резкий, надменный внутренний голос Дионкета. Главный Целитель встал во весь рост и раскинул руки, отчего тело его стало похоже на живой малиново-серебряный крест.
«Моя! Не суйтесь!»
Сьюки в смущении вернулась и села подле Стейна. Церемониймейстер взмахнул цепью.
– Теперь мы имеем честь лицезреть искусство Стейна Ольсона!
Пришел черед викинга повиноваться чужой воле, выталкивающей его на середину зала. Он стоял с непокрытой головой, глядел на аристократов тану, собравшихся за главным столом, и чувствовал, как странные флюиды ощупывают, обнюхивают, пробуют на вкус его мозг. К нему пробилась по-матерински сердечная мысль королевы:
«Не надо было надевать ему торквес, увы, жизнь так коротка!»
