и хвалили ее голос. Спустя два часа они перестали это говорить, но она все еще поет.
У меня начинает болеть голова, и я не могу вынести еще одну из ее особенно драматичных версий песен из «Hamilton» и «Wicked». Наши плечи опускаются, когда из ее рта вылетает уже знакомое вступление к «Popular».
— Лия, никто не хочет слушать, как ты поешь, — говорит Джеральд, напоминая мне о тонком презрении, которое Марен постоянно испытывает от своего мужа. Как он говорит: «Марен кажется, что она может управлять бизнесом», — с той интонацией в голосе, которая говорит: «Эй, все, давайте посмеемся над тем, какая она наивная идиотка, но не слишком сильно, потому что она такая жалкая». Или как он бесконечно рассказывает историю о том, как Марен думала, что Куба такого же размера, как Багамы, надеясь, что кто-то еще не слышал ее и удивится ее глупости, только Марен не глупая, вовсе нет. Харви просто ищет слабые места и использует их, создавая такой образ, который позволит всем разделить его презрение.
— Мне нравится, как поет Лия, — громко говорю я.
— Тогда, полагаю, у тебя такой же плохой вкус, как и у нее, — отвечает Джеральд.
— В одной области у меня определенно вкус лучше, чем у нее, — огрызаюсь я, оглядывая его, и мой нос морщится от отвращения. Позади меня Арно взрываются смехом, а Джеральд бросает на меня прищуренный взгляд и уходит вперед.
— Ну, это не заняло много времени, — говорит Миллер, шагая рядом со мной. — Первый день, а у тебя уже есть враг.
— Поправочка, — отвечаю я, — У меня уже был враг, Миллер.
Он прикусывает свою пухлую нижнюю губу. Я презираю его, но, черт возьми, какая красивая нижняя губа.
— Почему ты так ненавидишь меня, Котенок?
Я поправляю свой рюкзак.
— Для начала, потому что ты из тех, кто называет взрослую женщину Котенком.
Его губы трогает улыбка.
— Тебе это нравится, но это справедливо. Почему еще?
— Потому что ты бросил мою сестру по смс... за несколько дней до ее дня рождения, не меньше.
Он смотрит на меня сверху вниз.
— Твоя сестра, похоже, оправилась, если только та пышная свадьба в церкви Святого Патрика не была уловкой.
— Она оправилась, и еще как, — вру я, потому что не собираюсь говорить ему, что она несчастна, — но это не отменяет того, что сделал ты.
Мои слова словно отскакивают от него — он ни капельки не чувствует себя виноватым в том, что сделал.
— Давайте проясним, что именно я сделал, — говорит он, приподняв бровь. — Я — на тот момент двадцатидвухлетний парень, который собирался переехать на другой конец страны — сказал девушке, с которой встречался всего несколько месяцев, что меня беспокоит, что мы хотим разных вещей, после того как все лето невероятно ясно давал понять, что не хочу отношений. Очевидно, что меня следует вымазать дегтем и обвалять в перьях на городской площади, но напомни мне, что из этого было таким невероятно жестоким?
На мгновение, прежде чем здравый смысл не возобладал, я забеспокоилась, что он может быть прав. Сколько ошибок на свиданиях я совершила после Роба? Миллион. Сколько раз я вступала в отношения, зная с самого начала, что что-то не так?
Но нет, я не позволю ему так просто сорваться с крючка.
— Думаю, ты сильно преуменьшаешь свою роль, — отвечаю я. Я спотыкаюсь о корень, и он протягивает руку, чтобы поддержать меня. Я делаю вид, что не заметила, потому что пытаюсь донести до него свою мысль. — Если у тебя не было серьезных намерений, ты не должен был делать все то дерьмо, которое сделал. Ты не должен был посылать ей цветы после знакомства. Ты не должен был лететь с ней на Багамы на ту вечеринку. Ты не должен был позволять нашим матерям вмешиваться.
Он морщится. Наконец-то хоть несколько моих слов проникли под этот твердый панцирь.
— Ты права. Я извинился перед ней, извинился перед твоим отцом, а теперь извиняюсь перед тобой. Я был молод и глуп, я обидел твою сестру, которая является одной из самых добрых душ, которых я когда-либо знал, но нам с тобой предстоит провести неделю вместе. Возможно, будет легче, если мы попытаемся пройти через это без открытой вражды.
— Я уже пытаюсь, — отвечаю я, отступая назад. — Просто это сложно.
Он качает головой, удивляясь моей мелочности, и это прекрасно. Я не хочу вернуться после этой поездки, считая его другом. И я определенно не хочу снова проявлять заботу о нем.
Мы достигаем лагеря через несколько часов. Джозеф подводит меня к палатке, которую он уже установил для меня, и оставил в ней мою сумку и спальный мешок. Поблагодарив его, я забираюсь внутрь, расстилаю спальный мешок и сбрасываю с себя всю пропотевшую одежду.
Это первый день восьмидневного путешествия, и мне уже отчаянно хочется в душ. Я обтираюсь влажной салфеткой, затем полотенцем, потом переодеваюсь в сухую одежду и ложусь на спальный мешок.
Если не считать того, что я споткнулась и поцарапала коленку, все было не так плохо, как я ожидала... но мы находимся на меньшей высоте, чем Денвер, воздух еще теплый, и мне еще не пришлось спать на земле.
А это значит, что я еще не испытала ничего плохого.
Если бы я была девушкой получше, я бы попыталась позвонить Блейку, пока еще могу, но я устала и немного раздражена тем, как бесцеремонно он разрушил планы на поездку в Норвегию, поэтому я лежу, пока нас не позовут на ужин, а потом неохотно бреду в палатку-столовую.
Внутри стол завален едой — шашлыками, тушеным мясом и рисом, а также кувшинами с кофе, какао и водой. Я опускаюсь на место рядом с Алексом и тянусь за водой одновременно с Миллером.
— Я бы сказал, что дамы вперед, — говорит Миллер и берет кувшин, — но сейчас я их не вижу.
— Я бы сказала, что удивлена твоими дерьмовыми манерами, — отвечаю я, — но это не так.
Алекс смеется рядом со мной.
— Полагаю, вы двое знаете друг друга.
— Очень близко, — отвечает Миллер, наливая воду в мою кружку.
— Твой словарный запас так же беден, как и раньше, Миллер. «Близко» означает нечто совершенно иное. — Я поворачиваюсь к Алексу. — Он встречался
