Тевернер пытался протестовать, но Гренобль уже исчез в дверях, подняв руку ладонью наружу. В наступившем спокойствии Тевернер решил, что ему в любом случае следует лечь. Он доковылял до кушетки и лег, вспомнив старую истину, что для усталого отдых лучше пищи, воды, любви и свободы. Лисса села рядом и укрыла его одеялом до подбородка. Тевернер смотрел в красивое полногубое лицо. Теперь она уже не казалась маленькой девочкой.
— Ох, Мак! — прошептала она. — Вы все-таки почти сделали это.
— Что сделал?
— Дали убить себя, и мне так трудно было вытащить вас из этого дела.
— Вы знали о военном положении и обо всем прочем заранее? — спросил Тевернер.
— Да. Отец сказал мне.
— Поэтому вы и приглашали меня в поездку на юг.
— Да, но я догадывалась о ваших моральных устоях по отношению ко мне, поэтому придумала… другой способ.
— Довольно радикальный, не правда ли?
Серые глаза Лиссы наполнились тревогой.
— Я не имела представления, Мак… Но во всяком случае, вы живы. Разве вы оставили бы спокойно свой дом по приказу инженеров?
— Конечно, нет. — Вспышка злобы разрушила его сонливое состояние. — Но они не убили бы меня.
— Вы думаете? Однако они убили Джири Вейводу.
— Как?
— Он отказался оставить свою студию. Вы знаете, он работал над фреской два года. Я не знаю точно, что произошло, но слышала, что он угрожал им старинным пистолетом… И он умер. Все это так ужасно!
Глаза Лиссы затуманились.
Тевернер приподнялся на локте.
— Но армия не может так поступать на собственной территории! За это они пойдут под трибунал!
— Отец сказал, что здесь — нет. Проект имеет десять главных пунктов.
— Десять! Но ведь это…
— Я знаю. Максимум, — самодовольно сказала Лисса, демонстрируя новые знания. — Отец говорит, что, если у проекта десять главных пунктов, любой, кто задерживает его хотя бы на минуту, может быть расстрелян.
Она наклонилась и прижалась лицом к его щеке. Тевернер почувствовал тяжесть ее грудей, но внезапно в нем возникло раздражение от женской способности оплакивать бедствие, лить слезы над мертвыми и в то же время сохранять все заботы самки.
— Ваш отец говорил, что это за проект?
Лисса покачала головой.
— Президент ничего еще не прислал в дипломатической сумке, а отец так занят официальными делами, что просто не может наводить справки. Может быть, генерал Мартинес что-нибудь скажет на обеде.
Тевернер вздохнул и снова лег. Официальные дела.
Обеды. Лисса унаследовала не так уж мало выражений своего отца. Гренобль развлекался, называя тахионный коммуникатор дипломатической сумкой, одеваясь по-местному, оставляя волосы седыми и называя Тевернера "молодым человеком", хотя они принадлежали к одному поколению. Лисса играла в те же игры.
— Так приходит война, Лисса, — устало сказал он. — Разве вы или ваш отец не пытались узнать, почему? Неужели Мнемозина доживет до ударов или плача?
— Постарайтесь уснуть, — мягко сказала Лисса. — Вы зря возбуждаетесь.
— О, Господи! — беспомощно выдохнул Тевернер, когда комната тяжело накренилась.
Довольно скоро, как ему показалось, он проснулся от необычного ощущения в ногах. Он открыл глаза и подумал, не сон ли это. Он лежал на кровати. Вместо запачканной кровью куртки и брюк на нем была зеленая пижама. Та часть спальни, которую он видел, была освещена утренним солнцем, и он чувствовал себя отдохнувшим.
Только ноги были какие-то странные, неподвижные, потому что на них давило что-то теплое.
Приподнявшись, он обнаружил, что мышцы, так болевшие накануне, стянулись, как сырая шкура на солнце. Он упал на спину и попытался снова подняться, но уже более осторожно. Сначала он поднял голову.
— Хэлло, — сказал детский голос.
— Хэлло. — Тевернер снова опустил голову на подушку. — Ты, наверное, Бетия.
Лисса редко упоминала о ней, но Тевернер знал, что ее кузина Бетия живет у Говарда Гренобля, потому что ее родители погибли от несчастного случая.
— Откуда ты знаешь? — разочарованно спросила Бетия.
— Слезь с моих ног, и я скажу тебе.
Он ждал, пока она сползет в сторону и стоически переносил боль в избитых ногах.
— Ну?
— Мне сказала Лисса. Я все про тебя знаю. Ты кузина Лиссы, ты живешь здесь и тебе три года.
— Три с половиной, — торжествующе сказала Бетия. — Не очень-то много ты знаешь!
— Значит, три с половиной? Как же это Лисса так ошиблась?
— Лисса делает кучу ошибок. Я боюсь за нее.
Манера говорить и смысл ее слов поразили Тевернера.
Даже тембр голоса отличался от того, какой можно было ждать от трехлетнего ребенка; отличие слабое, но безошибочное, как эхо в театре отличается от эха в соборе. Тевернер решил посмотреть на Бетию и постарался сесть, с ворчанием пуская в ход мышцы.
— Ты чувствуешь боль.
— Чувствую, — согласился Тевернер, с любопытством разглядывая ребенка. Худенькая, но крепкая, с перламутровой кожей. Большие серые, как у Лиссы, глаза смотрели на него с круглого личика, которое уже намекало на будущее совершенство. Волосы цвета полированного дуба падали на вырез зеленой туники.
— Дай мне почувствовать эту боль.
Бетия скользнула на край кровати и положила маленькие пальчики на его левую руку. Глаза ее расширились как у совы.
— С болью это не выйдет, — улыбнулся Тевернер. — Я могу ее чувствовать, а ты нет.
— Так говорит Лисса, но она ошибается. Тебе больно здесь, здесь и здесь… — легкие пальцы Бетии двигались по его телу под простыней по направлению к избитому паху.
— Эй! — схватил он ее за руку. — Хорошие девочки не ведут себя так с незнакомыми мужчинами!
Часть его мозга отметила любопытный факт, что, хотя его синяки были скрыты под пижамой, каждое прикосновение пальцев приходилось на главный болевой центр.
— Ну, тогда сам и выпутывайся! — сердито сказала Бетия и сползла с постели.
— Вернись, Бетия.
Она повернулась лицом к нему, но смотрела в другой конец комнаты. Глядя на крошечную частицу человечества, хрупкий, но упрямый кораблик, которого не поколеблют просторы космического океана, хотя он только что вышел в плавание, Тевернер чувствовал редкое для него желание иметь собственного ребенка, "Уже поздно, — подумал он, — тем более теперь, когда ясно, что идут сиккены". Он с надеждой состроил лучшую свою улыбку.
— Лисса не говорила мне, что у тебя такой характер.
— Лисса всегда все делает не так, — Бетия фыркнула так громко, насколько позволял ее игрушечный носик.
— А ей понравится, если она услышит твои слова?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
